Запахи звёздной пыли. Том 2

На завтра в расписании стояла математика, а это значило, что вечером они с мамой сядут её делать. В прошлом году мама не делала с Гелей уроки, только проверяла иногда, а в этом почему-то начала — может, потому, что во втором классе начали ставить оценки и Геля в первую же неделю получила три тройки и одну двойку. Мама в пятницу открыла дневник, чтобы расписаться там на специальной строчечке, и ругалась очень. — Мама, — сказала ей тогда Геля, — ну что ты расстраиваешься? Это же просто три тройки и одна двойка. Вот если бы было наоборот... На это мама ответила, что если бы было три двойки и одна тройка, Геля бы уже вылетела из школы и стала дворником. Вылетать из школы не хотелось, но вот перспектива стать дворником очень Гелю заинтересовала. — А сколько дворники зарабатывают? — Копейки, — сказала мама внушительным тоном. — Ну и на твоей работе копейки, ты сама так говорила. Какая тогда разница? Но на это мама тоже почему-то наругалась. С тех самых пор вечера перед завтрашней математикой стали для Гели самым ужасным временем на свете, хуже даже, чем уроки по ритмике. Сегодня, правда, настроение у мамы было получше, она пораньше пришла с работы. А бабушка, наоборот, поехала с подругами в театр, поэтому мама была сегодня не очень усталой, даже наоборот, чуточку весёлой. Она включила старое радио на шкафу, нажарила на ужин гренок и смотрела вместе с Гелей «Няня спешит на помощь» по ТНТ, хотя раньше вместе с бабушкой говорила, что Геле эту передачу смотреть нельзя, а то она от тамошних плохих детей научится плохому поведению. Геля немножко расслабилась и подумала даже, что, может быть, всё будет не так уж плохо. Поэтому, когда мама выключила телевизор, не дождавшись десяти минут до конца, и сказала, что пора идти заниматься математикой, она даже не очень испугалась. — Можно сок налить? — даже спросила она, и мама даже разрешила. И вот теперь Геля сидела за столом с большим стаканом персикового сока, а тетрадка по математике лежала в длинном жёлтом пятне света, расплывшемся по столу. — Ну давай, — сказала мама. — Какое там у тебя первое задание? Геля хлебнула сок из стакана, тыкнула в тетрадку пальцем и передала маме. — Ну, это легко, — сказала мама. — Ты же сама это знаешь. Подумай. Геля подумала. — Не знаю. — Нет, знаешь, — сказала мама. — Вспоминай. Геля стала вспоминать. Как назло, ничего не вспоминалось. — Нет, знаешь, — сказала мама чуть менее спокойно, чем раньше. — Я не буду подсказывать, иначе чему ты так научишься? Ничему не научишься, как папочка твой... — И вот тут Геле наконец стало страшно. Надо соку попить, подумала она. Ведь это он нарочно тут, чтобы мне не было страшно. Она потянулась глотнуть сок, много сока, как можно больше сока — и подавилась. Сок полился на тетрадку. Большие рыжие пятна расплывались по чистой бумаге, точно следы от ржавчины или крови. И тогда мама наконец закричала. Она кричала так, что Геле казалось — обрушится потолок. Она кричала, кричала, кричала. Она схватила тетрадку, смяла, скомкала и швырнула на середину комнаты. Вслед за ней полетели другие тетради. Ручки и карандаши стучали, касаясь пола, точно сильный град. — Ты зачем сюда сок притащила? — кричала мама. — У тебя что, головы нет сообразить, что он прольётся, что ты такая курица, что не сможешь не пролить? Довести меня хочешь, издевательница чёртова? Я тебе что, каждый день должна тетради новые покупать? Я тебе что, миллионер? Господи, у всех дети как дети, сами как-то учатся, ещё и родителям помогать успевают, а ты даже попить нормально не можешь. Кому расскажи — засмеют... — Мама! — тоже закричала Геля. — Мама, не надо! Мама, хватит, пожалуйста! — Не мамкай, — мама нагнулась собрать тетрадки и всё остальное обратно. Геля подскочила помогать — мама её только отпихнула. — Что ты орёшь? Что разоралась-то, я тебя спрашиваю? Люди подумают, бьют тебя, позоришь меня перед соседями только. И не реви мне тут! Что встала-то, ищи давай чистую тетрадь. Эту теперь только на выброс. Потом, правда, мама всё-таки извинилась, но это было потом, два часа спустя, когда все примеры из домашнего задания были решены, мама охрипла от крика, а Геля всё плакала. Мама сказала, что Геля, конечно, сама виновата, что притащила сок и что не может делать уроки, как все нормальные дети делают, всё её надо контролировать, но и она, мама, тоже виновата, что так отреагировала и больше она так делать не будет, во всяком случае постарается. Но Геле не было радостно от того, что мама извинилась и поцеловала её в лоб, который болел от плача. Ей просто всё ещё было страшно. Кажется, тогда она и решила, что нужно будет попросить тершцев научить её математике. Чтобы Геля была как все нормальные дети и сама могла делать домашнее задание. Чтобы больше мама не кричала на неё. Геля помнила, что из тершцев математику больше всего любит Шесса, поэтому обратилась сначала к ней. Шесса сперва согласилась, а потом посмотрела в тетрадь: — Слушай, ну это ж мне надо будет во всём этом разобраться, запомнить, какой тут знак что обозначает. А если тебе просто на словах объяснять, то ты ж не поймёшь ничего...— Попробовали так: Геля и впрямь ничего не понимала. — Короче, это всё займёт время. Я не отказываюсь, просто предупреждаю. — Ну-ка дай посмотреть, — влез Сарк, который в тот раз явился вместе с ней, и выхватил у Шессы тетрадку. — О, интересные значки какие. Не, ну смотри, тут закономерности ж уже и так прослеживаются — вот видишь, это единичные цифры, а это двоичные... — Да это я и без тебя, гения, вижу, — хмыкнула Шесса, но это, кажется, нисколько Сарка не уязвило. — Спорим, я расшифрую их за два дня, всё запомню и смогу объяснять ей? — Я могу рассказать, — сказала Геля, потому что ей вовсе не хотелось, чтобы математику ей преподавал Сарк. Он всё ещё ей не слишком-то нравился, вообще говоря. — А вы запишите, на видео или так. Сразу всё будет понятно, и ничего расшифровывать не нужно. — Не, это неинтересно, — отмахнулся Сарк. — Так каждый дурак может. — Ты, может, и не каждый, но всё равно дурак, — отбрила его Шесса. — Не понимаешь, что ли, что это проблема, требующая нашего решения, а не повод покрасоваться? — Это научная проблема, — надулся Сарк, — и требует научного решения. Ну и так я действительно смогу лучше ей объяснять, это же очевидно. Шесса только вздохнула, глядя на него: примерно так вздыхала бабушка на Гелю, но чаще всего — на маму. — Ладно, расшифровывай, раз уж это так тебе интересно. Два дня, говоришь? Даю тебе два дня, потом продемонстрируешь, что ты там успел наизучать. А пока сиди тут и не отсвечивай, я буду заниматься делом. Так как эта цифра называется, говоришь?.. Процесс в самом деле двигался не очень — Шесса записала себе все цифры, но всё равно постоянно путалась в них, а Геля путалась в её объяснениях. «Я всё равно выучу», — твердила она, но вышло так, что Сарк выучил раньше. Через два обещанных дня он пришёл помогать Геле с математикой — пришёл один, чтобы никто, как он пояснил неприятно удивившейся этому Геле, не помешал учебному процессу. Геле в тот день не хотелось видеть ни математику, ни Сарка — в школе и без математики вышел ужасный день. Всё случилось на физкультуре, когда они впервые в жизни готовились бежать километр — четыре круга вокруг большой школы. Это было ещё одно свидетельство их новой взрослости, перехода в какой-то иной, более почётный мир, где есть оценки, которые ставят в дневник, на уроках ИЗО можно рисовать гуашью, а не фломастерами, а на физкультуре бегают аж километр, а не какую-то там захудалую стометровку, как сопливые первоклашки. Первоклашки, кстати, разминались неподалёку, готовились играть в пионербол на маленьком поле для маленьких — Гелин класс поглядывал на них с презрением. Бежать километр оказалось тяжело. То и дело кто-нибудь, кроме длинного Матвея и ещё пары мальчишек, переходил на шаг, а Лилия Андреевна гналась за ними и подбадривала: «Бежим, бежим, не идём!» Геля и сама несколько раз начинала идти вместо того, чтобы продолжать бег — но потом, конечно, бежала дальше. Все так делали, и, хотя Геле всё равно было немножко стыдно за то, что она выходила обманщица, по-другому не получалось: грудь сдавливало и ноги горели, будто вот-вот отвалятся. Но последний круг Геля во что бы то ни стало решила пробежать сама, по-честному. Она остановилась не сразу в тот момент, когда нужно было остановиться, и поняла, что прибежала одной из первых, тоже не сразу: не только раньше всех девочек, но и большинства мальчиков. Даже спортивный Глеб прибежал позже Гели, что уж говорить про задохлика Барбосова. Он всегда так себе на физкультуре был, так что Геля даже злорадствовать не стала. Злорадствовать она стала, когда на горизонте показалась медленно-медленно плетущаяся Туся: у неё, кажется, уже не то что не было сил бежать, она и ноги-то едва волокла по земле, как чужие. Геля ей, конечно, ничего не сказала, это было бы невоспитанно. Геля просто на неё посмотрела — так посмотрела, чтобы Туся сразу всё поняла и навеки запомнила свой позор. Туся и впрямь всё поняла и по дороге с физкультуры запихнула Геле за шиворот ком земли. — Это она злится, что ты лучше её пробежала, — объяснил Миша, как будто без него было непонятно. — Ты не дрожи, ща мы с ней разберёмся, — пообещал Матвей, и оба припустили вдогонку за Тусей. — Земляная война! Мочи агрессора! Геля отряхнулась и подумала, что, пожалуй, Тусю не любят больше, чем её: у неё врагов в классе только четверо, а вот у Туси — весь класс. Даже бывшие её подружки, Катя с Настей, теперь вместе против Туси дружат, шепчутся на уроках про неё, обзывают ведьмой. Как-то они по классу пустили бумажку: «Кто согласен што Чертова ведьма? Падпишитес». Подписался, кажется, весь класс. Даже вот Миша и Матвей Тусю теперь изводили сильно больше Гели. Как-то на изошке Туся хвасталась, что у неё в квартире восемь комнат, и они давай ржать, что это она живёт на помойке с восемью баками... Все смеялись, Геля тоже смеялась, смешно же. Ясно же, что Туся врёт — ни у кого не может быть восьми комнат, разве что у Путина. Вот и сегодня они Тусю вываляли в земле, и Туся это так не оставила. Она стала мстить. Правда, мстить она стала почему-то Геле: на английском больно ущипнула её за затылок и сообщила на ухо страшным шёпотом: «Ты со мной лучше не связывайся, а то я тебя в бараний рог сотру». В общем, у Гели совсем настроения не было с Сарком математикой заниматься: не любила она ни математику, ни Сарка. Но отказаться ей было бы как-то неловко. — Ну, — сказал он, — садись давай. Учить тебя буду.

***

Сарк долго думал над порученным заданием, действительно долго. Как и было велено, он никому ничего не рассказал, потому думать приходилось в одиночку. Пару раз он даже предпринял что-то вроде попыток, но всё это быстро сворачивалось — никак не удавалось остаться с царманкой наедине, а вопросы про мать явно требовалось задавать наедине. Вряд ли удалось бы объяснить, какого лысого бошришия ему вообще понадобились такие сведения, кому-то ещё, даже Склайзу — особенно Склайзу, поправил знакомый голос из глубины глубин его тёмного подсознания. Естественно, за непонятные царманские значки Сарк ухватился как за свой единственный шанс. Изучать их оказалось жутко интересно — уж точно интереснее, чем грядущая беседа с царманской малолеткой. Сарка редко, в отличие от сестры, увлекал процесс исследования — куда больше его интересовал готовый результат, которым можно было гордиться, показывать другим, небрежно упоминать о нём. Но вот дешифровка значков захватила его не на шутку: он проводил за этим часы, забывая про сон, еду, а иногда даже про домашнее задание. — Вот смотри, — рассказывал он Склайзу, — видишь эту палку с носом? Это один. Дальше два — это один, которому свернули шею. — Склайз смеялся, конечно. Он всегда знал, когда нужно смеяться, и никогда не смеялся над тем, над чем было нельзя. — Согласись, есть тут даже некоторая логика, садистская, правда. Дальше три — это две головы цифры два, поставленные друг на друга. Пять — это три с головой, вывернутой в обратную сторону, и не надо искать здесь логику, я тоже её не вижу. Склайз сочувственно вздыхал и восхищался его самоотверженной работой на благо науки. Тсейра ворчала, что он только время теряет понапрасну, занимается не пойми чем. Сарк её великодушно прощал. Она ведь не знала, какое особое задание ему поручили. С ней-то сам Зашфер не разговаривал наедине. Как ни странно, никто не выступил против того, чтобы Сарк отправился к царманке в одиночку, даже Шесса, не очень-то верившая в его преподавательский талант. Сарк нарочно назначил такое время, чтобы все остальные были заняты каким-то делом, так что, слава революции, никто за ним не увязался, и в назначенный день он явился один. — Учить тебя буду, — внушительно сказал он царманке, и та, приоткрыв рот, послушно уселась за стол. — Я все ваши значки запомнил, так что не переживай, проверять смогу. Значит, так, записывай... ну, начнём с чего полегче, пожалуй... Четырнадцать плюс двадцать шесть. — Царманка послушно заскрипела пишущим прибором по белому материалу, испещрённому голубыми полосками по вертикали и горизонтали. — На решение десять секунд. Десять секунд пошли. Царманка сосредоточенно запыхтела, бегая взглядом по символам, зашевелила пальцами, видимо, пытаясь что-то по ним высчитывать. — Десять секунд прошли. Ответ? — Так, — пробормотала царманка, — четырнадцать плюс десять это двадцать четыре. И ещё плюс десять — тридцать четыре. И ещё плюс... сколько там... шесть... — Зачем так сложно? — Сарк подскочил ко столу. — Вот смотри, берёшь последние цифры у них и складываешь. Шесть плюс четыре сколько? Царманка снова быстро-быстро задвигала губами и пальцами. — Десять! — Такие вещи, — сообщил Сарк, — можно бы знать и не считая. Ну, запомнила, что десять, да? Дальше складываем первые две цифры. Один и два... ну это ты сама знаешь. — Три! — А вместе будет сколько? — Но тут царманку опять застопорило. — Десять плюс три... или нет, десять умножить на три... — Да нет же! — теперь Сарк, пожалуй, понимал, отчего её мать так всегда на неё орёт. А как ей не орать, когда у неё настолько тупой ребёнок! — Смотри, вот у нас получилось десять, ноль ты записала, а единицу держишь в уме, она ещё пригодится. Дальше у тебя первой цифрой получилось три, ты прибавляешь эту единицу, выходит четыре. Ну, сколько в итоге? — Сорок, — сказала царманка без особой уверенности. — Ну да, сорок. Но ты пока особо не радуйся, это я решил, а не ты. Давай теперь попробуем то же самое, но наоборот и с вычитанием. Пиши: двадцать четыре минус шестнадцать. Давай, решай сама. Царманка призадумалась, ковыряя что-то у себя во рту. — Из четырёх вычесть шесть... а это ведь нельзя. — Во-первых, можно, просто вы это ещё не проходили, — с высот своих знаний просветил Сарк. — Во-вторых, в таких случаях надо мысленно добавить единицу. Из четырнадцати теперь вычитаешь шесть, поняла? — Поняла, — озадаченно кивнула царманка, по виду не понимая ровным счётом ничего. — Из четырнадцати шесть — это будет... будет... восемь. А потом из двух один — будет восемнадцать! — Да ты хоть думай немного, что говоришь. Двадцать четыре минус шестнадцать — и вдруг будет восемнадцать? Ну ты вслушайся сама в эту белиберду, ну чушь же. — Ну да, — осторожно согласилась царманка, вздрагивая, как побритый поширь. — А только как, получается же, что нужно из двух один... — Двух у тебя уже нет, — перебил Сарк, уже в крайней степени раздражения. — Нету их, понимаешь? Ты единицу отсюда, считай, позаимствовала. Осталась другая единица. Один минус один — ноль, значит, ответ будет... — Восемь! — Ага, — Сарк тяжело вздохнул. — Восемь, восемь. В общем, принцип ты худо-бедно уловила. Делай давай, а я потом проверю. — Я думала, ты мне объяснишь... — неуверенно сказала царманка больше в пустоту, чем Сарку, но всё-таки спорить не стала и склонила голову над своими голубыми полосками. Сарк развалился тем временем на её диване, полулёжа на локте и чувствуя себя одним из тех крутых ребят в кино или в его классе — крутых ребят, которые никогда не имели с ним никаких дел. Конечно же, это изменится, когда он вернётся на Терш в зените славы, всеобщий любимец, тершский национальный герой... Тогда они выстроятся в очередь, чтобы дружить с ним. Может быть, Сарк устроит экзамен для желающих. Царманка сопела, возя по странной царманской бумаге не менее странным пишущим прибором и оставляя за собой грязный жирно-синий след. От нечего делать Сарк осмотрел уже и всю уродливую мебель в комнате, и пейзаж за окном, и наконец принялся наблюдать за царманкой. Чем больше проходило времени, тем более вялой она становилась. Когда Сарк заметил, что вот уже минуты две как она бессмысленно пялится на бумагу, он решил наконец, что царманке нужен небольшой перерыв. Во время перерыва и о матери можно расспросить, опять же... — Ладно, — сказал он, — нужна какая-то смена деятельности. — Царманка с готовностью выпустила пишущий прибор и уставилась на Сарка безжизненными глазами. — Можно поиграть, например... в этого, в прыгающего уродца твоего. — Компьютер в другой комнате, — царманка затрясла кудрявой башкой, — а туда сейчас нельзя, там бабушка «Всегда говори всегда» смотрит. Можно зато поиграть знаешь, во что? — Тут царманка несколько оживилась. — Сейчас покажу! Она мигом вылетела из-за стола, кинулась к шкафу и принялась деловито рыться по его изрядно захламлённым полкам. Наконец оттуда были выужены маленькая грязная модель куба, две модели конуса, совсем одинаковые, только одна красная, а другая зелёная, и потрёпанная полукнижка-полутетрадь без обложки. — Ну и что это такое? — Настольная игра! Подвинься, я тоже сяду, покажу, как играть. Вот смотри, — она раскрыла свою непонятную брошюру где-то на середине, — это игровое поле. Это фишки, ты какой будешь? — Зелёная, — решил Сарк, сам до конца не понимая, что он решил и зачем. — Хорошо, тогда красная моя. — Царманка поставила оба конуса на один из множества нарисованных на раскрытых страницах кружочков. — Это клетки, мы по ним будем ходить. Вот старт, — её палец ткнул в тот кружок, где теперь стояли конусы, — вот финиш, — палец переместился в угол следующей страницы. — Выигрывает тот, кто первый сюда дошёл. Сарк немедленно схватил зелёный конус и переставил к финишу. — Выиграл! — Да ты не так всё понял, дурачок, — сказала царманка со смехом. — Сейчас мы будем бросать кубик — вот он, видишь, тут на нём на каждой стороне по несколько точечек, и сколько выпадет, столько ты делаешь ходов. Теперь понимаешь? — Понимаю, понимаю, — уязвлённо пробормотал Сарк: ему, конечно, ужас до чего не нравилось, что он вынужден вникать в правила какой-то идиотской варварской игры, но ничего не поделаешь, это необходимо хотя бы ради того, чтобы выудить у девчонки сведения. — Дай мне сюда, я кину. На кубике ему выпало пять точек — жаль, что царманцы не додумались записывать цифры именно так, этот способ был куда проще. Сарк отсчитал пять кружков и переместил зелёный конус на пятый. — У тебя написано «Пропусти ход», — прочитала царманка. — И что это значит? — Значит, что тебе нужно пропустить ход, — закономерно прояснила царманка. — То есть я сейчас хожу два раза подряд, а ты не ходишь пока. Ей сперва выпало два, и Сарк злорадно ухмыльнулся. Но вот затем выпало шесть, и царманкина фишка перегнала фишку Сарка. Ничего, подумал он, привычно успокаивая себя, баюкая свои мысли другими мыслями, сейчас я её обгоню, я буду у финиша первым. Но ему выпало всего лишь три, и он по-прежнему отставал от царманки, пусть теперь и всего на один кружок. — Снова «пропусти ход», — объявила царманка без особого сожаления. — Врёшь! — встрепенулся Сарк, но сверил надпись на предыдущем кружке и на этом и поник. — А чем докажешь вообще, что тут написано именно это? Может, тут на самом деле написано «сделай плюс двадцать шагов», а? — Не веришь — ну и не надо, — надулась царманка. — Дождёшься, начну тебя нарочно обманывать. — Успокойся, успокойся, — поспешно сказал Сарк: нельзя, чтобы все усилия сейчас пошли насмарку из-за девчонкиных капризов. — Верю я тебе, молчи только. Ходи давай дальше, твоя очередь. Царманка, продолжая супиться, бросила кубик — выпало два очка. Потом бросила ещё раз — один. Наконец ему начинало везти. Сарк снова расплылся в улыбке. Кубик, повертевшись недолго на одной из граней, показал ему шесть симметричных точек. Игровое поле было небольшим, так что закончили они быстро. Сарк выиграл, пусть и с не таким уж сильным отрывом, и наконец смог позволить себе расслабиться. Он откинулся на спинку дивана, прикрывая глаза. — Не расстраивайся, — благосклонно сказал он царманке, — в конце концов, это просто игра. Теперь иди решай дальше. Немного уже осталось, наверное? — Я сделала четыре, — сказала царманка, — осталось ещё две и задача. — Ну вот иди и делай их, — Сарк махнул рукой. — Я же обещал, что проверю. Два примера и задачу, на взгляд Сарка, можно было решить куда быстрей, чем за двадцать с лишним минут, но, тем не менее, именно столько ему пришлось прождать, прежде чем царманка вновь подступила к дивану. — Вот, сделала, — сообщила она, суя ему под нос результат своих трудов. Сарк с усилием приоткрыл один глаз и остановил взгляд на царманкиных каракулях. — Ага, — пробормотал он, скользя глазом по косым, упорно клонящимся куда-то вбок строчкам. — Так, тут правильно, тут правильно... Здесь неправильно, — он ткнул в один из примеров. — Ну ты даёшь. Четыре плюс три сколько будет, по-твоему? — Де... девять. — Семь, а не девять! Феноменально тупой ребёнок. Как тут вообще можно было ошибиться? — Сарк вдруг осёкся, понимая, что копирует сейчас маму. Царманка, конечно, заслужила подобное отношение, в отличие от него, но всё равно было в этом что-то неправильное. — В общем, исправляешь здесь и здесь. — А тут что неправильно? — уточнила царманка про второе «здесь». — А в этом ты должна разобраться самостоятельно. Иначе какой толк от наших занятий? На одну ошибку я тебе указал, вторую ищи сама. Это естественный учебный процесс. Царманка понуро возвратилась за стол. Наблюдая за тем, как она снова что-то карябает, Сарк поневоле задумался, что скоро придётся расспрашивать её о матери. За этим он ведь в конце концов и явился. Только как начать, как бы приступить к этому? Как пограмотней перейти к такой теме от математики? А если она начнёт упираться? А ведь она непременно начнёт, Сарк уже достаточно изучил её противный характер. Примется расспрашивать, а что, а для чего, и вдруг он даже не придумает, что сказать... Некоторое время Сарк безуспешно бился над этим вопросом, потом заставил себя думать о чём-нибудь другом, лучше всего — о своём будущем величии. Едва он только вошёл во вкус, царманка приблизилась снова. Сарк вздохнул, нехотя принимая протянутую тетрадку. От волнения снова что-то гадко засвербило внутри. — Теперь всё правильно. И вот что я ещё хотел сказать... Царманка выжидающе уставилась на него. Нет, подумал он вдруг, заглушая тихие, но настойчивые шепотки неправильных мыслей. Нет, пока ещё не время. Он обязательно добьётся от неё толку, но не сейчас. Слишком много риска, что начнёт выкобениваться. Лучше заинтриговать и пусть какое-то время потомится в неведении. Пусть воспримет потом его задание как награду. — А, впрочем, нет, с тобой пока рано про это говорить. Ну правда, что ты там можешь знать? Ты же ещё совсем ребёнок. — Не ребёнок! — возмутилась царманка. — То есть ну ладно, ребёнок, но я очень умная вообще-то во всём, что не математика и не английский. Я даже книжки читаю только те, где написано «для среднего школьного возраста», а не «для младшего»! Хотя я младшего. — Ну... — нарочито неопределённо сказал Сарк и выдержал длинную паузу. — Ну что? Расскажешь или нет? — Я подумаю, — уронил он ей, точно милостыню, и девчонкино лицо просияло надеждой. — Посмотрим на твоё поведение.

***

Семинар отчего-то проводился в той же каморке, где две недели назад проходило «первичное знакомство». Дурацкие перегородки так никуда и не делись, и за каждой набилось множество народу. Люди были не только те же, что и на вечере талантов — кого-то недоставало, но по большей части новых лиц только прибавилось: там была одна молодёжь, а здесь хватало и пенсионеров, и людей среднего возраста. «Анджела, эй! — замахала ей рукой какая-то девушка, которая, судя по всему, помнила её, а вот Кристина её — нет. — Эй, тут есть свободное место!» Кристина хотела было сказать, что она ждёт жениха, но обернулась и увидела, что «жених» уже покорно подпирает стенку. Пришлось садиться. Она завертела головой по сторонам, стремясь выхватить взглядом хотя бы пару знакомых лиц — вон любительница Серебряного века, вон бешеная поэтесса... И Куртка — он, как ни странно, тоже был тут, и тоже, как и Евгений, стоял у стены, со скучающим видом озираясь вокруг. Их взгляды остановились друг на друге и тут же смущённо разбежались в разные стороны. Проводила семинар почему-то не Ева, а Лена, та самая горластая девица, осадившая Куртку на вечере талантов. Она щёлкнула выключателем, и свет погас — горела одна только свеча в её руке, очень близко к лицу, озаряя каждый прыщ. — На первых лекциях нулевой ступени, — заговорила она мертвенно-ровным голосом, — всегда бывает много лишних людей. Они сейчас сидят среди вас. Вполне может быть, их большинство. Потому мы начнём с того, что проверим, способны ли вы к полноценному восприятию информации и стоит ли хоть кому-то из вас отправляться на семинары. Если вы почувствуете, что оказались здесь случайно, то вставайте и тихо, никому не мешая, выходите, чтобы больше не возвращаться. В противном случае места запрещено покидать до официально объявленного перерыва. Это было правило первое. Всем всё ясно? — Ясно, — раздались из нескольких углов одинокие голоса. — Правило второе. Высказываться разрешено только после окончания лекции. Исключение — если я задам вопрос персонально кому-то из вас. Это не очень вероятно, но и не исключено. Теперь понятно? Аудитория понятливо хранила молчание. — Хорошо. Правило третье. Когда я говорю, что говорить нельзя — это значит, что говорить нельзя совсем. Шептаться между собой тоже запрещено. Все нарушители будут немедленно выдворены. Правило четвёртое. Также запрещено закрывать глаза, чесаться, сморкаться и всеми иными способами демонстрировать отсутствие интереса. Ёрзать на месте в том числе считается. Это неуважение и невежливость. Давайте все будем вежливы друг с другом. Всего четыре правила. Надеюсь, это достаточно просто запомнить. — Ледяные Ленины глаза, казалось, уставились Кристине в самую печёнку. — Если все усвоили полученную информацию, мы можем приступать. Не прошло и полгода. Давайте, излагайте уже суть вашего учения, сколько дней ждём. — Мы начнём с простого. Мне необязательно говорить, чтобы вы могли услышать. Сейчас каждый из вас сможет понять, насколько глубоки вибрации его души. Я выключу свет и некоторое время буду молчать. Вы должны будете показать, насколько вы готовы слушать. И насколько вы способны понимать без слов. Время пошло. Её подбородок наклонился к свече, пламя затрепетало от слабого дуновения и рассеялось. Комната погрузилась в тёмную тишину, только отдалённо шумел гул работающих в здании электроприборов. Скука какая, подумала Кристина, пялясь в темноту. И сколько они так будут сидеть, интересно? Час, два? Что они там вообще должны услышать в молчании, глас Богов? При мысли об этом почему-то стало неуютно. Кристина изо всех сил постаралась отвлечься, думать о чём-то другом — но почему-то всё равно представляла, как огромное лицо разглядывает её с неба, а потом огромная рука опускается и сминает её тело как пластилин. — Что ж, — Ленин голос молотом бил по отвыкшему от звуков слуху, — можете считать, это испытание вы прошли. На семинаре вы будете вслушиваться в безмолвие намного дольше. Вы должны научиться понимать главное без слов. А пока давайте проверим, насколько чутким после него стал ваш слух. Сейчас вы ещё немного посидите в тишине и через некоторое время услышите вдали звук звонящего колокола. Вслушивайтесь внимательно, звук будет слабый. Считайте это тестом на внимательность. На то, насколько ваш ум восприимчив. Её голос постепенно затих, словно растворился в темноте, оставив всех, кто находился в маленькой тесной комнате, вслушиваться в тишину. Кристина слушала тоже и ничего не слышала, кроме всё того же гула. Сколько они так сидели, она не знала, но, кажется, меньше, чем в первый раз — десять минут, пять? Внезапно вспыхнувший свет вгрызся в глаза, Кристина зажмурилась, потом вспомнила, что это запрещено, и постаралась как можно незаметнее проморгаться. — Поднимите руки те, кто слышал колокол. Некоторое время Кристина колебалась, поднимать ей руку или нет. А вдруг Лена сейчас скажет, что никакого колокола не было и это всё была проверка на честность, как в том анекдоте про профессора, и окажется, что большинство эту проверку не прошло? Потому что большинство руки всё-таки подняло — в том числе Евгений. Вот это уж было совсем невероятно — чтобы Евгений да вдруг соврал?.. — Значит, большая часть из вас всё же способна слышать на тонком уровне, — прокомментировала Лена с до глупого серьёзным видом. — Ева будет рада это услышать. Для тех, кому не удалось — эту способность можно развить, правда, не буду обнадёживать, получится в итоге не у всех. Мы будем повторять это упражнение время от времени. А теперь приступим наконец к сути. Ну давай ты уже, с раздражением подумала Кристина, сохраняя равнодушное и при этом внимательное выражение на лице. Затекли ноги, от неудобной позы заныла спина, но Кристина знала, что шевелиться нельзя. — Зачем вы здесь? — Никто, конечно, не ответил: все помнили, чем такое чревато. — Почему вы решили когда-то прийти сюда, в наш центр, на эту лекцию? Ушли от своей обычной жизни, обыкновенных дел, от работы и семьи ради чего-то большего, не так ли? Я знаю, что это так. Ваш ум, ваша душа жаждут чего-то. Вы голодны, но это голод человека, не знающего о том, что существует пища. Вы не можете утолить его сами. Я не могу. Но центр может. Ева может. И Ева не единственная, но об этом вам знать пока рано. Вы пришли сюда потому, что отличаетесь от других. Вы особенные. В некотором роде, можно сказать, вы избранные, все, каждый из вас. Лена обводила толпу блестящими в тусклом свете глазами фанатички. Они остановились на пару секунд и на Кристинином лице. Кристина не подала виду и не подняла взгляд в ответ, послушно пялясь куда-то в середину комнаты. Взгляд Лены благополучно перебрался на лицо, следующее за Кристининым. — Хотите доказать это? Доказать, что вы действительно достойны? Что Ева не ошиблась, пригласив вас сюда? Может быть, мы и вправду ошиблись насчёт кого-то. Такое случается. Такое случается, к сожалению, чаще, чем нам хотелось бы. Встаньте! Все, кто сидит, встаньте на ноги. Вы что, не слышите?! Лена так внезапно перешла с проникновенного полушёпота на злобный крик хабалки с Озёрного рынка, что Кристина подскочила сама собой. Все вокруг, даже пенсионеры, тоже после этакого стресса поднимались на ноги весьма резво. — Теперь, — всё тем же хабалистым тоном скомандовала Лена, — подожмите одну ногу. Дальше всё просто — стойте так, пока я не разрешу опустить. Многие пенсионеры не могли удержаться на одной ноге ни с первого раза, ни со второго. Лена, кажется, пока смотрела на это сквозь пальцы. У самой Кристины получалось удерживаться довольно хорошо, сказались детские тренировки — она даже не особо шаталась. Взглядом нащупала в другом конце толпы Евгения — у того тоже вроде как эти неожиданные физические упражнения затруднений не вызывали. И уж совсем непонятно почему отыскала взглядом ещё и Куртку — тот держался тоже хорошо, на лице у него отпечаталась высокомерная скука. Весьма необычно было видеть подобное выражение на лице человека, стоящего на одной ноге, но Кристина его понимала. Постепенно в ней просыпалось не одно только любопытство с толикой раздражения, но и нечто вроде симпатии по отношению к Куртке. Как и Кристина с Евгением, Куртка был не из типичных ведущихся на сектантскую чушь баранов, он явно оказался здесь случайно... Только вот как? И надолго ли? Что-то отчётливо подсказывало Кристине, что вряд ли. Задумавшись об этом, она даже не сразу заметила, что в одном из передних рядов кулём на пол повалилась женщина. Женщина вытягивала себя вверх неуклюже, но никто не пытался ей помочь. Хотя, конечно, на неё смотрели. Все на неё смотрели, должно быть, радуясь в душе, что не упали первыми. — Я предупреждала, что нельзя нарушать регламент, — равнодушным тоном уронила Лена. — Теперь вы должны выйти вон. — И... извините, — выдавила из себя женщина вместе со всхлипом. — Я... я просто... просто давление у меня... поднялось у меня... давление, понимаете... — Нарушено уже второе правило, — звенящим от напряжения голосом сообщила Лена, — а теперь вон. Не доковылявшую ещё до двери женщину приостановил голос, к несчастью, слишком хорошо знакомый Кристине: — Это несправедливо! Женщина замерла на месте. Замерла и Лена, отыскивая взглядом источник звука. Кристина, наоборот, постаралась не поднимать глаза. Лох, господи, какой же лох. — Почему вы её выгоняете? — продолжал Евгений всё тем же своим тоном непоколебимо порядочного человека. — Она ведь не нарочно, вы сами должны понимать... Она просто упала, потому что ей стало тяжело стоять, понимаете? — И вы. Вон. Евгений, не пререкаясь, подошёл к двери, к дрожащей женщине перед дверью, и бережно взял её под руку. — Пойдёмте. Кристина не знала, посмотрела ли женщина на него с благодарностью, или, может, с раздражением за непрошеное заступничество. Потому что сама она снова постаралась не смотреть на него никак. — Все оставшиеся могут считать, что прошли испытание, — сообщила Лена, когда за ними закрылась дверь. — Объявляется перерыв. Людская масса потекла к двери, волоча за собой Кристину. — Семь минут, — уточнила Лена им в спины. Кристина, представив, какая давка сейчас начнётся около туалетов, кинулась к ним, расталкивая остальных локтями. Она потолкалась в по-прежнему молчаливой очереди к единственной кабинке, а когда выходила, очередь разбухла ещё сильнее. — Как тебе? — поинтересовалась соседка, когда Кристина вернулась на своё место за пару минут до начала. — Очень интересно, правда? — Ага, — устало сказала Кристина, — очень.