Запахи звёздной пыли. Том 2

Сегодня им предстоял особый день — не свадьба, но почти, — а Кристина должна была быть счастлива, но почему-то всё не выходило привыкнуть ни к слову «невеста», ни к постоянному давлению в безымянном пальце. Единственный бюстгальтер с пуш-апом, как назло, не успел просушиться после стирки, и вата, набитая в обычный старенький лифчик, ощущалась неприятно и нелепо: всё казалось, она вот-вот полезет куда-нибудь не туда, как переваренная каша из кастрюли. Дорогая цепочка мертвенно холодила шею, кольцо сдавливало палец как колодка. Кристина подцепила его ногтем другой руки, пытаясь подтянуть чуть выше. — Ты хочешь его снять? — нервно поинтересовался Антон, стрельнув в её сторону взглядом. Кристина медленно опустила руку и положила на колено. Ладонь казалась особенно бледной на алой ткани платья: нелепо распластанный пятиногий паук. — Что ты, Тоша. Это просто... так непривычно. Они въехали на многоэтажную парковку, огромный тёмный город машин, по горкам добрались наверх. Кристина раньше видела такое только в торговых центрах, куда заезжала иногда с кавалерами. Но чтобы кто-то жил в доме с такой парковкой?.. Он богатый, подумала Кристина. По крайней мере, он действительно богатый. Кольцо кусало палец у самого корня. — Говори с ним вежливо, — велел Антон, с непривычно хмурым видом выбираясь из машины. Обычно он так смотрел на неё, если считал в чём-то виноватой, и Кристина на несколько секунд испугалась, прикидывая, что на этот раз могла сделать не так. — Не перебивай, не лезь в разговор, пока тебя не спросят. — Не волнуйся так, — сказала Кристина, поддаваясь внезапному порыву поддержать, пожалеть его. — Он же всё равно не помешает нам пожениться. Правда? Антон медленно обернулся к ней. Уголок его рта столь же медленно подрагивал от злости. — Можешь начинать молчать прямо сейчас, — бросил он и снова развернулся к ней затылком. Поманил её за собой слабо дёрнувшимся пальцем. Кристина пошла. Они вошли в просторный холл, украшенный ненастоящими цветами, в молчании дождались лифта, в молчании доехали до шестнадцатого этажа. Прошли по длинному, серому, совершенно пустому коридору к одной из чёрных дверей, совершенно неотличимой от всех других чёрных дверей вокруг. Антон некоторое время постоял перед ней в нерешительности, а затем наконец нажал на кнопку звонка. Открыла им загорелая блондинка с губами, хищно занявшими половину лица. Всей одежды на ней было — облегающее чёрное трико и ободок с заячьими ушками, если, конечно, ушки могут считаться одеждой. Влево и вправо от блондинки убегал бесконечный коридор. — Ты новая, что ли? — поинтересовался Антон и для видимости потоптался на коврике, делая вид, что вытирает ноги. — Я тебя не помню. Так, достань-ка мне тапки... — Соня? — донеслось из глубин квартиры. — Там кто-то пришёл? — Идиот пришёл, — звонким голосом отрапортовала Соня. Антон едва не поперхнулся. Хлопнула дверь, шлёпающие шаги постепенно приблизились к ним, Антон усердно завозил ногами по коврику. Из-за угла показался высокий мужчина в растянутом свитере и спортивных штанах. Волосы у него были тронуты проседью и проплешинами. Ничего общего с Антоном и его элегантными костюмами — в Кристинином воображении он выглядел совершенно не так. — Ага. Это я ей, понимаешь, так сказал — сегодня, говорю, идиот мой придёт, познакомитесь. А ты, — он перевёл взгляд на Кристину, — что тут торчишь бревном? Антошка, что это ты так плохо за своей дамой ухаживаешь? Он засмеялся надтреснутым, каким-то язвительным смехом. Антон послушно освободил Кристину от пальто, двинулся было к шкафу его вешать. — Ботинки-то сними, — указала ему Соня. — Вот тапочек как раз какой-то завалялся, — и подпнула ему пушистый розовый тапок с ушками, судя по всему, свой. Антон при взгляде на эту мечту Барби позеленел, но спорить, как ни странно, не стал. — А не жирно ему? — возразил предполагаемый Антонов отец. — В носках посидит, что ему сделается. Девке вон лучше отдай, а то ноги себе застудит, а там и до придатков дойдёт. Нам это надо? Соня отпнула тапочек от Антона в Кристинину сторону. — Второй вон там, — сказала она, указывая нарощенным розовым ногтем на шкаф. Кристина поплелась к шкафу. Согнувшись над нижним ящичком и копаясь в груде тапков в поисках парного, она отчётливо расслышала сзади: — Ты кого в дом притащил? Где у неё задница? Баба бабой должна быть, а не пацаном безжопным. — Ну, у неё зато грудь есть, — не очень уверенно оправдывался Антон. — Грудь! Разве ж это грудь! Видали мы и побольше. — И ножки у неё коротюсенькие, — вставила Соня. — Только-только начались коленки — а тут уже и пятки. Кристина повернулась ко всем троим и выразительно прокашлялась. — На лицо вроде как ничего себе, — продолжал Антонов отец как ни в чём не бывало. — Сойдёт за семь из десяти. Соня, если что, восемь. Соня кокетливо захихикала. — Ей после тридцати придётся ботокс колоть. Этого уж точно нельзя было молча стерпеть. — Вообще-то, — сказала Кристина и шваркнула найденным тапком об пол, — я вас отлично слышу. — Ну поздравляю, — равнодушно отреагировал Антонов отец на это известие. — К отоларингологу, значит, рано ещё. Только мне, знаешь, форма носа её не нравится. Имей в виду, пластику я ей оплачивать не буду. — Если я захочу, — отчеканил Антон, — я накоплю и сам. — Зубы тоже так себе, — снова ввернула Соня. — Вы заметили? Они какие-то чуть желтоватые, но у них у почти всех так. Я сама когда нищей была, не знала, что их нужно отбеливать в стоматологии... — И мне не нравится то, что я слышу, — сказала Кристина, точно и не прерывалась. Спокойно. Уверенно. Неважно, что защипало глаза — то ли от намёка на её бедность, то ли из-за выпада про нос. — Вы меня как корову на базаре обсуждаете. Антон побледнел и чуть дёрнул лицом, сделал страшные глаза: я же, мол, тебя предупреждал. Кристина и сама запоздало вспомнила, что её попросили помалкивать. Наверное, не зря, потому что Антонов отец смотрел теперь, прищурившись, прямо ей в глаза, и от прищура этого она не ждала ничего хорошего. — Так-так, — сказал он. — Хамим, значит. Ну скажи мне — ты хоть примерно представляешь, кто я? У Кристины пересохло в горле. — Вы... — выдавила она, — вы — отец Антона. Очень... э... известный и уважаемый человек. — О намёках на его криминальное прошлое, решила она, лучше не упоминать. Известный и уважаемый человек приоткрыл рот и зашёлся в сухом, жутком смехе, куда больше напоминающем кашель. Кристина чуть отступила назад. — Это... — выдохнул он сквозь смех, — это этот тебе наплёл? Ну даёт, ну фантазёр! Я — его отец? Ох, господи прости... Хочешь увидеть его настоящего отца? — Дядя, пожалуйста! — Антон побледнел ещё больше, голос сбился на тоненький фальцет. — Не надо! Прости, что я без разрешения... что я сказал... Но дядя уже обернулся к Соне: — Сонюша, приведи алкаша. Соня ускользнула вглубь коридора, и его глаза вернулись к Кристининым. — Ну, будем знакомы. Барычев Роман Михайлович, дядя этого оболтуса. Раз он тебе этого не сообщил, сообщу я: сам он гол как сокол. Всё, что у него есть, принадлежит мне. Что-то он в последнее время распушил хвост, поверил, что может деньги направо и налево швырять, кредиткой туда-сюда тык-мык. Но я его от этого дела отучу, больно распоясался. Соня, ну где вы там? — Сейчас-сейчас, — раздалось издалека. — Мы тут в туалет ходим. Роман Михайлович начал понемногу выуживать из кармана длинную, бесконечно тянущуюся, точно платок у фокусника, чековую ленту, аккуратно разгладил. — Мне на неё даже смотреть необязательно, — он сложил ленту вдвое, — мне эти цифры в мозгу въелись. Сколько ты за последний год потратил, ну-ка говори? На эту вот красавицу, а? Мы, кажется, по поводу предыдущей уже беседовали. — Он лениво, вполсилы размахнулся и съездил свёрнутым чеком Антону по носу, будто щенка ткнул в лужу. Антон молчал, сжав зубы. — Рестораны одни только — на двадцать тысяч нагулял! Магазины одежды — на тридцать! Я тебя с папашей твоим из милости, можно сказать... Сонь, ну ты где? — Мы после туалета моемся, — донеслось вместе с шумом воды. Роман Михайлович поморщился, и, на всякий случай ещё раз хлестнув Антона по лицу, бережно спрятал чековую ленту обратно. — Ну вот женишься ты, охламон, и что, будешь каждый день так тратиться? По ресторанам её водить, да по этим, как его, шопингам... Думаешь, дядя у тебя бочка бездонная, за всё как миленький заплатит? — Но это же моя... — пробормотал Антон и облизал губы. — Ты говорил, что я могу... — Ну-ка молчи давай! — прикрикнул Роман Михайлович. — Я тебе слова не давал. Надеешься, я скоро копыта откину, а ты единственный наследник останешься? Ну это ты больно-то не надейся. Захочу — Соньке всё отпишу, захочу — собаке бобику, а захочу — вот ей. — Он мотнул головой в сторону оторопевшей Кристины. — Не посмотрю, что хамит. Она, в отличие от тебя, на это имеет какое-никакое моральное право, она мне ничем не обязана. Что, красавица, оставайся со мной, а? Соньку ты не смущайся, она тут что, сиделка при алкаше. Уживётесь. Тут в коридоре опять послышались шаги — впереди топал, едва передвигая ноги, древний дед с всклокоченной бородой, позади вышагивала Соня, точно воспитательница на прогулке в детском саду. Поверх трико она набросила туго завязанный бабушкинский халатик, но ушки оставались на месте. Она явно успела услышать последнее предложение, но сохраняла невозмутимую улыбку на лице. — Ну вот и он, — объявил Роман Михайлович, когда дед подковылял ближе. — Антошкин папаша, прошу любить и жаловать. — Только тут Кристина заметила, что дед — по возрасту ещё далеко не дед, и борода у него не седая, а каштановая. — Он тебе небось заливал, что батя у него бандит? Ну, не врал в некотором смысле — связался он с кем-то там в девяностых, на местного авторитета шестерил, а потом провинился, ну бывшие дружки его и избили за здорово живёшь. Хватил инсульт, запил — опять инсульт. Результат, так сказать, налицо. Антошка! Иди поцелуй батю. Иди, тебе говорят! Антон неверяще посмотрел на дядю, потом на отца, бредущего куда-то в стену. Приблизился, неловко приобнял за плечо и склонился к нему, маленькому, скрюченному, в половину своего роста. Потом быстро прижался губами к его лбу и отодвинул лицо, тяжело дыша. — Папа? — сказал он робко, отпустил его плечо и вытер ладонь о брюки. Отец повернул к нему голову с бородой, перемазанной в каше. — Ты кто? Антон вздрогнул. Антонов отец с тупой целеустремлённостью двинулся дальше. — Куда ты? — лениво поинтересовался Роман Михайлович. — В бассейн, — последовал ответ. — Это ему приснилось, — прокомментировала Соня. — Отойдёт так может вспомнит, кто он и где. — И девочек туда пришлите, — распорядился Антонов отец и уткнулся в стену. — Ну, пусть пока погуляет на вольном выпасе, — Роман Михайлович долгим взглядом окинул брата, топчущегося носом в обои. — Так вот, я-то, в отличие от него, выжидал. И когда все бандиты кончились, я свой бизнес и начал. Поэтому вот где я, а вот где он, и неизвестно ещё, где он был бы, если бы мать моя, а Антошкина бабушка, не умолила о брате позаботиться и о сыночке его, сироте, так сказать, при живых родителях... Ну так вернёмся к нашим баранам. Ты пытался хоть бюджет семейный рассчитать, например? Сколько она ест в месяц? По тратам твоим выходит, что нехило, а по ней и не скажешь... Одежды ты ей уже, наверно, на целый магазин накупил, так что эти расходы мы учитывать не будем, пусть носит что есть. Ладно хоть с квартирой нашёл... А может, квартиру сдавать, а сами у меня поживёте? И вам полезно, и мне приятно... Алкаша сдам куда-нибудь, Соньку выгоню. Соня аккуратно перенаправляла Антонова отца от стены и делала вид, что ничего не слышит: Кристина недоумевала, как можно было так себя не уважать. Антону кровь бросилась в лицо, но и он молчал. Зато Кристина наслушалась тут достаточно: — Не надо ничего рассчитывать. Свадьба отменяется. Роман Михайлович понял это по-своему: — Так что, остаёшься всё-таки? Это ты молодец, это ты правильно. Соньку, говорю тебе, сегодня же выгоню. — Нет, — повторила Кристина и сама уставилась ему в глаза. Он правильно сказал тогда — ей его нечего бояться, она никак от него не зависит. Кто он такой, в конце концов? Просто чей-то дядя. — Выходя замуж, женщина входит в семью мужа, так? Но я посмотрела на вас и поняла — мне не нужна такая семья. И такой муж, прибавила она про себя. Антон умел казаться серьёзным, деловым, вхожим в важные бизнес-круги. Возможно, он и правда видел себя таким в воображении, и вся ложь, которую он скармливал Кристине, преображалась в правду в его голове. И всё же он был не тем, за кого себя выдавал. Кристине нужно было то, чего он не мог ей дать. Что оставалось помимо? Его ревность, его мелочность, его желание контроля — спасибо, кушайте сами. Роман Михайлович только хмыкнул в ответ: — Ну, баба с возу — кобыле легче, уговаривать не будем. Что, Антошка, опять не повезло? Может, тебе работу поискать для разнообразия? Антон поначалу молчал, только щёки у него пошли алыми пятнами. Но когда Кристина наполовину надела пальто, он метнулся к ней. — Никуда ты не пойдёшь, — сказал он своим прежним холодно-отстранённым тоном. Но теперь это уже не могло на неё подействовать. — Пойду, — сказала Кристина и застегнула пальто. Из-за закрытой двери послышалось дребезжащее: «Доставайте водку! Ельцин приехал!» Когда она взялась за дверную ручку, Антон вцепился ей в руку, дрожа всем телом — и от ярости, и от страха одновременно. — Пожалуйста, — прошептал он ей в самое лицо. — Он почти согласился. Не слушай его, я единственный наследник. Я сделаю что угодно... найму киллера, не знаю... У нас будут деньги и мы будем счастливы. И ну ты же понимаешь, кисонька... если бы я сразу рассказал всю правду, у нас бы ничего не вышло. А мне нужна была ты. — Я? Или квартира, грудь и одинокая отчаявшаяся девчонка на семь лет младше, которой можно было что угодно вешать на уши? Но вот, теперь я знаю. И у нас ничего не выйдет. Пока. — Она повернула ручку, раскрылся выход в бесконечно серое межквартирное пространство. Она уже почти вышла за порог, как вдруг ей на ум пришло кое-что честное и дурацкое, кое-что, чего она никогда бы раньше не сделала при Антоне. — И, раз уж такое дело, расскажу кое-что тоже. Она просунула руку под пальто, один за другим выудила комки ваты из лифчика. Вата сыпалась на пол маленьким снегопадом. Роман Михайлович присвистнул: — Ну вот. Понижаю оценку до шестёрки. Антон стоял растерянный, брезгливо отступив от ваты, точно она могла чем-то его заразить. — Антошка! — позвала Соня из-за двери, видимо, переняв эту манеру от хозяина. — У нас тут неприятности. Принеси отцу чистые штаны! Это будто вывело Антона из ступора, и он прыгнул к порогу. — Останься! — закричал он отчаянно, как в плохой мелодраме: настолько плохой, что, скорее всего, русской. — Ты должна остаться! Ты нужна мне! — А ты подумал, нужен ли ты мне? — сказала Кристина и захлопнула дверь. Могло бы получиться эффектно, но Антон, в ту же секунду распахнув дверь опять, вывалился наружу, и Кристина кинулась вперёд по серому лабиринту в надежде найти лестницу.

***

Шесса ненавидела те дни, когда, проснувшись, обнаруживала, что волосы разлохматились окончательно и, значит, придётся переплетать. Это утро было именно из таких. Парой резких движений распустив причёску, Шесса потопала вниз, в душевую на первом этаже, которая от всех прочих отличалась наличием какого-никакого зеркала. Она дёрнула на себя дверь, та поддалась почему-то с неохотой — и первым, что увидела Шесса, вломившись внутрь, стало зелёное от смущения лицо Склайза. Как и она, он был в одежде для сна — майке и свободных штанах чуть выше колена, и его волосы тоже были чуть взлохмачены: а Шесса ведь думала, он и правда родился с такой приглаженной шевелюрой... — Закрываться надо, — выдала она вместо извинений. Склайз позеленел ещё сильнее. — Прошу прощения, Шесса, но... но я уверен, что дверь была закрыта. Шесса обернулась. Отломанная защёлка грустно нависала над полом. — В этой долбаной ракете всё держится на соплях, — пробормотала она, чувствуя, что начинает зеленеть уже сама. — Никогда не видела тебя раньше с такими волосами. Склайз с опаской коснулся растрепавшейся макушки. — Мне жаль, что ты застала меня в таком виде. Я не успел привести себя в порядок... — Ерунда, — перебила Шесса. — Выглядит, как будто они так и должны лежать. Так гораздо интереснее. — Мне очень приятно, что ты так думаешь, — заметил он с нерешительной улыбкой. — Я тоже, кажется, впервые вижу тебя с распущенными волосами. Не могу не отметить, как тебе это идёт. — Идёт-бредёт, мне плевать, — Шесса мотнула головой, чувствуя, как непривычно эта масса волос колышется сзади. — Я просто хочу, чтобы эти тупые волосы не мешались мне и никуда не лезли. Но и косы заплетать меня бесит, по правде говоря. — Может быть, я мог бы тебе помочь? Шесса впилась зубьями расчёски в спутавшийся комок волос и поморщилась, выдирая его. — А ты что, умеешь? У тебя были длинные волосы? — Нет, никогда, — отозвался Склайз, — но я, кажется, приблизительно понимаю принцип. Не возражаешь, если я воспользуюсь своей расчёской? Твоя кажется чересчур... жёсткой. Шесса хмыкнула, сама точно не зная, что хочет выразить, и повернулась к нему спиной. Круглая щётка с мягкими зубчиками нежно, очень осторожно коснулась её затылка и заскользила вниз. Склайз методично прочёсывал её волосы от корней до кончиков, постепенно смещаясь слева направо, и это совсем не было больно — даже, может быть, немного приятно. — Вот так, — сказал он куда-то в ямку на её шее, — теперь они будут меньше путаться... У тебя такие хорошие волосы, Шесса. Если расчёсывать их так каждый день, они блестели бы не хуже твоих глаз. — Ещё чего. Каждый день такой дурью маяться — это ж никакого терпения не хватит. — А если каждый день так выдирать их, как сегодня, однажды может не хватить волос, — Шесса громко хмыкнула, и Склайз отчего-то перепугался. — Прошу прощения, это лишь глупая шутка. Я только хотел сказать, что ты заслуживаешь самого бережного отношения, и твои волосы тоже. — Бережного? Что за мещанство! Человек не должен уж слишком самого себя беречь. Это, в конце концов, даже как-то низко. — Я понимаю, о чём ты, Шесса, — щётка дошла до правого уха и аккуратно обогнула его, массируя кожу, разглаживая волосок за волоском. — Но всё же нужно заботиться о теле, иначе оно может износиться раньше срока. И тогда необходимость бороться с собственным организмом будет очень мешать в любой другой борьбе, — Склайз плавно довёл щётку до самой лопатки и отложил в сторону. — Теперь попробую заплести косы. Разумеется, я не слишком в этом искушён, но буду стараться изо всех сил. Его пальцы легко пробежали с макушки до шеи, разделяя волосы на две равные части. От этих почти невесомых прикосновений что-то остро защекотало внутри и мурашки поползли с затылка к спине. Шессе вдруг ужасно захотелось, чтобы он сделал так ещё раз, чтобы задержал руки где-то в том чувствительном месте, где голова перетекает в шею, и погладил, едва прикасаясь к нему — но это была бы невероятная глупость, да ещё и очень стыдная, так что она закусила губу и постаралась больше не думать об этом. Сперва он взялся за левую половину, разделив её на пять одинаковых по толщине прядок. Его пальцы почти неощутимо ныряли меж волос, переплетая прядки в нужной последовательности, но иногда случайно касались тела, и эти прикосновения, ненамеренные и нежные, били Шессу как ток. Он стоял к ней теперь так близко, что его дыхание холодило шею. — Вроде всё правильно делаешь... Как ты научился, тренировался, что ли? — Просто смотрел на тебя и пытался понять принцип, — пояснил Склайз, закрепляя тонкую ленточку на кончике косы. — Могу считать, что мне это удалось? Он взялся за вторую — столь же плавно сновали его пальцы, плавали между волос, и всё так же случайные касания обжигали Шессу чем-то томительным и неясным. Неизвестно отчего зашумело в ушах, как будто в каждом билось по сердцу. — Теперь всё, — шепнул он, нагибаясь к её уху, и шелест его голоса точно гладил ухо изнутри. Подбородок касался её плеча, щека почти встретилась с щекой. — Можешь посмотреть. Надеюсь, получилось не так плохо. Шесса обернулась к зеркалу, придирчиво прищурилась. Косички были заплетены хорошо, но слишком уж свободно: она почти не ощущала их веса. Они должны быть тугими, плотными — у Склайза же вышло нечто воздушное, бесформенно-пушистое. Девчонка в зеркале была чересчур прилизана, гладкие волосы глянцевито, сыто блестели. Может быть, это было и красиво. Но это была не Шесса. Первым делом она растрепала чёлку, затем прошлась по переплетениям прядей, высвобождая отдельные волоски, чтобы они могли торчать как им вздумается. Туже стянула косы лентой, завязала их ещё и наверху: знакомое напряжение собралось у висков. — Вообще получается у тебя нормально, — одобрила она, разворачиваясь от зеркала обратно к Склайзу. — Ты в голову не бери, что я тут немного переделала. Ты всё сделал хорошо, просто мне, ну, непривычно так. — Разумеется, Шесса, я понимаю. Но всё-таки они стали казаться немного пышнее, правда? И чуточку заблестели. — Пожалуй, — согласилась Шесса. — Можно посмотреть чуть ближе? — Валяй. Его лицо нависло над её лицом так близко, что Шесса, подавшись вперёд, уткнулась бы в него носом. Она смотрела на плавные линии его лица, очертания губ, широковатые кончики ушей, едва показывающиеся из-за волос, и почувствовала вдруг, что какое-то напряжение встало между ними, что он чего-то ждёт, только вот чего? Она должна шепнуть ему что-то на ухо? А что? Она должна...? Она дёрнулась вперёд, но не к Склайзу, а мимо, к двери с выломанным замком. — Спасибо, что помог с причёской, — ещё раз сказала она через плечо. — Прости, у меня куча дел. Встретимся на завтраке? — Конечно, — отозвался Склайз таким спокойным, обыденно-вежливым голосом, точно ничего и не было. А ничего и не было, яростно думала Шесса на лестнице, как можно громче шлёпая по ступенькам. Вообразила какую-то дурь, да и всё. Дура потому что. И потом всё с той же яростью подумала — ну ведь так хорошо дружили! Ну вот зачем, зачем?

***

Башка всё боялся, что случится что-то, что разрушит их дружбу, разобьёт её, точно хрупкую льдинку. Но прошёл год, а ничего пока не разбивалось, и Башка даже стал понемногу к этому привыкать. Хотя перемен на самом деле случилось немало: Паразит развивал в недрах Школы некий полуподпольный бизнес, Грымзу назначили ответственной за дисциплину в старшем звене и она гордо расхаживала с круглой бляхой на груди, Башка... ну, Башка тоже кое-чем занимался, правда, друзей в свои дела предпочитал не посвящать. И только у Цацы всё шло по-старому... до поры до времени. В тот день Цаца вбежала в кафетерий в слезах, со спутанными волосами: вместо обычных украшений из них там и сям выглядывали колтуны. Мятая форма сидела на ней как-то криво, воротничок сбился в сторону, одна лямка комбинезона съехала с плеча. В таком виде они её не видели никогда, так что сразу притихли, оборвав весёлый галдёж. Понимали — дело серьёзное. — Сегодня пришли к родителям, — рассказала Цаца, отдышавшись после слёз. — Мама с папой пытались доказать, что это всё неправда, но им не поверили, их увезли... И вещи увезли, оставили часть моих, какие не самые дорогие, и сказали, чтобы я к началу завтрашнего дня освободила дом... И домработник от нас ушёл сразу, я потому и пришла в таком виде, — она снова всхлипнула и спрятала лицо за стеной свалявшихся волос. — Даже не знаю, не выгонят ли меня после такого из Школы... — В чём их обвиняют? — быстро уточнил Паразит, кажется, уже пытаясь мысленно выискивать какие-то лазейки: в этом он был мастак. — В чём-то ужасном... не знаю точно, — Цаца перевела дух и тут же всхлипнула снова. — Те женщины в форме говорили так строго... но непонятно... Когда мы с мамой ненадолго остались наедине, она дала мне какие-то документы и сказала, что они с папой, конечно, не виноваты, но эти документы нужно сохранить и спрятать как следует, иначе быть беде. Я схватила их и сунула в карман, а теперь не знаю, что с ними делать. — Нервно-красивым жестом она швырнула на стол маленькую капсулу для хранения информации и опять сорвалась в рыдания. — Без проблем, давай сюда, — Грымза пальцем подтолкнула капсулу к себе. — Мы их сохраним, не забивай голову. — Мда, — пробормотал Паразит себе под нос, — однако, ситуация... Жаль, что ты не помнишь, что именно им предъявили. — Это можно легко установить, — перебила Грымза с видом знатока. — Конфискация имущества происходит у нас когда? Либо Статья 132, финансовые хищения в особо крупных размерах, либо... ну, тут уже серьёзнее, но вряд ли речь об этом. Статья 1. Шпионаж, предательство, вредительство, деятельность на благо инопланетных структур. — Эк шпарит, — восхитился Паразит. — На уроках бы так... — Но сейчас не об этом нужно думать, — тут же оборвала она саму себя, словно опомнившись. — Говоришь, тебе негде жить? — Цаца мелко покивала, дрожа подбородком. — Нужно искать тебе жильё, а не демагогию разводить. У меня не вариант — мамка убьёт. У вас с этим как? — У меня тоже, — быстро вставил Башка, сам себя стыдясь за эту жалкую невозможность помочь, но ещё сильней стыдясь нищенской обстановки их дома, обилия людских тел, густого запаха еды и болезни, который колом стоял в каждой комнате, своего собственного закутка с продавленным, ширандами объеденным матрасцем... И в такое место, где самому-то ему жить становится противно — привести Цацу? — Можно у меня, — Паразит пожал плечами. — Родителям наплевать, да и половина квартиры, считайте, моя. Найдём где разместиться, не бойся. — Спасибо вам, — пробормотала Цаца, смаргивая слёзы, и вдруг порывисто обняла сперва Паразита, затем Грымзу, а уж потом и Башку. Сердце у него подпрыгнуло к самому горлу и, волнуясь, загалдело там, ритмически скача. Башка, пытаясь хоть как-то унять это буйство, шумно сглотнул. — Какие вы добрые все... — Не распускай слюни, мы ничего пока и не сделали, — Грымза хлопнула Цацу по плечу и тут же бережно поправила сползшую лямочку её комбинезона. Паразит тоже подскочил и принялся осторожно распутывать Цаце волосы, навивая их потихоньку на палец вместо щётки. Башка смотрел на них, привычно чувствуя себя ненужным и неуместным. Более-менее приведя её причёску в порядок, Паразит развернул Цацу лицом к себе и легонько щёлкнул по щеке. Цаца ответила неуверенной улыбкой. — Давай, беги на урок. Не добавляй проблемы с учёбой ко всем остальным. Мы потом все вместе тебя встретим и проводим до моего дома, хорошо? — Х-хорошо, — выдавила Цаца и опять поочерёдно прижалась к Паразиту, Грымзе и почему-то к Башке. — Спасибо вам! Я... постараюсь пойти поучиться. Как только её лёгкая фигурка скрылась за дверью, Грымза немедленно вскрыла капсулу и погрузилась в изучение документов. Башке хотелось воспротивиться — какое она имела право, разве Цаца позволила? Но Грымза наверняка знала, что делала, так что он молчал и только ёрзал на сидении, глядя, как бледнеет и вытягивается по мере чтения её лицо. — Посмотри, — она перебросила капсулу Паразиту. Тот принялся столь же внимательно изучать содержимое, и, пока он читал, брови его ползли всё выше к по-модному завитой подкрашенной чёлке. — Твою мать, — выдал он наконец, и прозвучало это как вердикт. — Да что там такое? — не выдержал наконец Башка. — Если вкратце, — Грымза тяжело вздохнула и помолчала, — это всё-таки реально Статья 1. Её предки сотрудничали с варшайрянцами, занимали при этом немного более привилегированное положение, чем остальные тершцы. После революции вся семейка затаилась, сделала вид, что ничего такого не было, но информацию о своих деяниях они продолжают хранить на случай повторного завоевания, чтобы подтвердить свою верность Варшайру. Ну и естественно они и в нынешнее время замазаны в антиправительственной деятельности — по делу их замели, короче. Подонков не жалко, но Цаца... Она тоже может пострадать, если всё это обнародовать. — Она вздохнула ещё раз. — Это нужно уничтожить. — Нет! — выпалил Башка, сам от себя не ждавший такой решительности. Грымза и Паразит ошарашенно посмотрели на него. — Ты дебил? — выразила Грымза их общее, должно быть, мнение. — Ты совсем уже или как? Я только что вроде всё понятно объяснила — эта штука может ей обеспечить нехилые неприятности. — Она сказала, их нужно сохранить, — с твёрдой убеждённостью повторил Башка. — Сохранить, а не уничтожить. Может быть, это единственное, что ей останется на память о родителях. — Да туда и дорога таким родителям! — А у тебя ничего не осталось на память о твоём отце? Несколько секунд Грымза возмущённо пялилась на него, точно он сказал нечто такое, чего нельзя было произносить, а потом кинула ему капсулу. — На, храни. Если когда-нибудь Цаца из-за этого попадёт в неприятности, я тебе уши откручу. Башка прижал капсулу, хрупкую, невесомую, пронзительно холодную, к щеке. — Сохраню, — повторил он и ему подумалось, что это прозвучало как клятва.

***

«Абонент недоступен». — Блин, блин, блин, — повторяла Кристина между звонками и телефон трясся в её руке. — Да забей, — посоветовала Нонна, вливая в каждый горшок по лейке. — Может, он на каком-нибудь мероприятии сектантском, телефон сдал. — Прикинь, я именно этого и боюсь, — Кристина шваркнула телефоном об стол: учитывая, кто его дарил, было уже не жалко. — Я же всё это время была вообще от мира оторвана, ни черта не знаю, что у них там происходит. — И, опять схватив телефон, она принялась, остервенело тыкая по кнопкам, звонить Дюхе, который когда-то, питая непонятно какие надежды, оставил Нонне номер. — Он не отвечает! — выкрикнула она в трубку, едва гудки сменились недовольным сопением. — Он с тобой на парах или где? Ты знаешь? — Мать, какие пары, суббота, — Дюха издал ехидноватый какой-то смешок. — Не кипишуй, нормально всё будет. Ты чё как с цепи сорвалась? Сразу видно, что твоего султана рядом нет, он бы тебя живо успокоил... — Я его бросила сегодня, — сообщила Кристина звенящим от злости голосом, и Дюха ненадолго притих. — Блин, — выдал он наконец подсевшим голосом. — Нифига всё серьёзно, значит. Тебе очень надо его видеть, да? Как давно вы не общались вообще? — Очень давно. Отдельная история. — Окей, понял, — непривычно серьёзным, вроде как даже участливым тоном отозвался Дюха. — К тебе подъехать, чтобы искать его, или как? Представив, сколько ей ещё придётся ждать тихохода Дюху и сколько потом предстоит пилить до секты, Кристина мысленно взвыла. — А телефон Лизы у тебя есть? — Так она учится же в субботу... — заикнулся было Дюха, но всё-таки продиктовал номер. — Если не сможет, звони опять мне — помогу, чё. На её счастье, Лиза отозвалась быстро и на невнятное Кристинино блеяние отреагировала с готовностью: — Ой, да, привет! Да, Женя тоже очень волновался, что там с тобой происходит, почему ты не выходишь на связь... Конечно, я приеду сейчас! Ты всё там же живёшь, да? Лиза подъехала уже через двадцать минут, её машина торопливо завихляла задом, паркуясь в неположенном месте. Она выскочила, хлопнув дверью, и замотала головой, видимо, в поисках Кристины — хвостик прыгал туда-сюда, то влево, то вправо по шее. Кристина вышла к ней с неопределённым тягостным чувством. На месте Лизы она бы себя ненавидела. — Ты как? — тут же подскочила Лиза. — В порядке? — Да я-то в порядке, я за Женю волнуюсь. Мы же... — Очень давно не виделись, я в курсе, — кивнула та. Кристине вдруг пришло на ум, что Лиза-то отлично знает, чем сейчас занят Евгений, ни капли не волнуется и, должно быть, считает её полной дурой. — Извини, что я тебя так сорвала, — выдавила она. — Не знаю, я просто очень беспокоюсь. — Я понимаю, — ореховые глаза Лизы со светлой серьёзностью остановились на её лице. — Ты больше меня об этом знаешь и, если ты беспокоишься, значит, есть причина. Поехали. Кристина выскочила из машины раньше, чем Лиза даже задумалась о том, что надо бы притормозить, побежала пешком. Макияж она кое-как успела смыть ещё у Нонны в магазинчике, резинку для волос попросила у Лизы, так что на выходе уже более-менее напоминала привычную свою ухудшенную версию, разве что в платье. Но это, в конце концов, просто платье — любая могла его надеть, даже такая клуша, какой Кристина пыталась казаться в секте. — Извините, у нас сейчас закрытое мероприятие, — нахмурилась очередная девушка на рецепшене: эту Кристина ещё не видела. В её правой банке не было ни одного кругляшка. — Вы можете дождаться вечернего кинопоказа в семь часов или прийти завтра. Что там у них может быть за мероприятие, на которое и не попадёшь просто так? Воображение подсовывало варианты один хуже другого. — Мне правда очень нужно! Я много пропустила, примчалась как только смогла, так хочу со всеми увидеться, — Кристина скроила моську пожалостливей. — Ну прошу вас! — Это закрытое мероприятие, — повторила девушка, на этот раз громче, будто считая её тупой. — Вы можете пройти в свободный кабинет или подождать здесь, у кулера. Мероприятие продлится ещё около часа. Делать было нечего: Кристина присела на пузатый и очень узкий при этом диванчик, настороженно прислушиваясь к отдалённым звукам за одной из дверей и пытаясь выкинуть из головы образ Евгения с бессмысленно выпученными в никуда глазами, дёргающегося в такт, корчащегося на полу... Не получалось. — Давно тебя не было видно. Она вздрогнула, оборачиваясь на голос. Возле кулера, пощёлкивая ногтями по гигантской бутыли, стояла Лена. — Я сильно болела, извините, — пробормотала Кристина, хотя извиняться ей, в общем-то, было не за что. — Я теперь буду ходить. — Надеюсь, — Ленин подбородок слабо покачнулся в кивке. — Ева говорила, что рассматривала тебя как кандидатку в Группу 2. Она была... очень недовольна твоей неявкой. Она развернулась, оставив кулер в покое, и двинулась к кабинету напротив. — Что такое... — нерешительно выдавила Кристина ей в спину. Спина, прислушавшись, остановилась. — Что такое Группа 2? — Ты узнаешь, когда окажешься в Группе 2. Дверь закрылась с неприятным щелчком, будто кому-то выламывали пальцы. Кристина не знала, сколько ещё она просидела так, безучастно листая старые журналы и посасывая ледяную воду из стаканчика, но наконец из одной из аудиторий хлынул негустой поток бабулек и дедков. И вот на этой пенсионерской тусовке Евгений и пропадал? Кристина бы не поверила, если бы не увидела его самого в их окружении — она привстала, он, огибая юрких бабулек, кинулся к ней. — Кри... критически не хватало тебя здесь, — выдохнул Евгений ей в плечо, пока его руки стискивали её спину. Кристина вжалась щекой в его шею, запустила пальцы в спутанные светлые лохмы чуть выше. Она это делала не только ради поддержания легенды — она только сейчас будто почувствовала, как ей не хватало человеческой теплоты, без телесного голода, без желания присвоить её себе. Она грелась об Евгения. — Мне тоже тебя не хватало, — прошептала она. — Знал бы ты, как мне тебя не хватало. Потом она приподняла голову и увидела торчащего за евгеньевской спиной ухмыляющегося Эдика — как всегда, невозмутимого и в кожаной куртке. Это Кристине не понравилось: она давно его не видела, но по-прежнему не доверяла. Давно ли Евгений начал? — О, привет, — закивал Эдик, тоже обратив на неё внимание. Кристина без энтузиазма изобразила ответный кивок. — Ты где пропадала-то? Она проигнорировала его не нарочно, а от ужасной усталости, которая навалилась вдруг на неё, смяла, сплющила, перемолола все мысли в труху. Кристина просунула пальцы меж тёплых пальцев Евгения, чувствуя, что потихоньку начинает заряжаться, как провод, воткнутый в розетку, и молча двинулась за ним. — Он так и будет за нами тащиться? — спросила она у Евгения на ухо, когда от здания отошли уже достаточно, а Эдик всё не отставал — шёл поодаль, болтая без конца. — Лиза вон уже у следующего магазина припарковалась, если что. — Ну так и замечательно, — отозвался Евгений как ни в чём ни бывало. — Эдика тоже довезём, они примерно в одном районе живут. — Погоди, — Кристина приостановилась. — Он что, знает про Лизу? — Конечно, — подтвердил Евгений, покивал ещё, будто так и надо. — И он про Лизу, и Лиза про него... Вроде неплохо они общаются. А что? «А то, тупая твоя башка!» — чуть не заорала Кристина во весь голос. Но если Евгений не считал нужным сдерживаться при Эдике, это не значило, что и ей не стоит. — С чего это ты вдруг начал ему доверять? — прошипела она, но тут Эдик нагнал их с жизнерадостным: «О чём шепчемся?», так что Кристина отступила в сторону. — Выйдешь со мной у «Полной кадки»? — попросила она только, когда они садились в машину и все, зная Лизу, тщательно пристёгивались. — Нужно поговорить. Наедине. — На последнем слове она сделала ударение и тут же перепугалась, что Лиза воспримет это на свой счёт. Но если начать оправдываться, ведь выйдет ещё хуже... Вот блин! Дура, дура, дура! Лиза, однако, нисколько не изменилась в лице, продолжая подпевать ДДТ по радио, зато Эдик, кажется, посыл истолковал верно и уязвлённо хмыкнул. — Без проблем, — согласился Евгений. — Я тоже тебе кое-что должен рассказать, да и просто — давно не виделись же... По дороге они все втроём непринуждённо общались, смеялись, играли в города... Машину, как и обычно при Лизиной манере вождения, лихо мотало туда-сюда, Кристинины внутренности мотало вместе с ней. Если бы даже она и хотела что-то вставить, волнами наплывающая тошнота не дала бы. Наконец Лиза притормозила напротив Нонниного магазинчика, и Кристина с облегчением отстегнула ремень. — Спасибо тебе большое, честно. — Всё в порядке! — Лиза помахала обветренной ладошкой без маникюра. — Рада была помочь. Мы же тоже беспокоились... — Потом поговорим, — прервала Кристина её излияния и хлопнула дверцей. Не очень-то вежливо вышло, но поддерживать беседу уже не оставалось сил. Сейчас ей нужен был только Евгений. Когда они наконец остались вдвоём на улице, Кристина выжидающе глянула на него: — Давай сначала ты. Как давно ты стал массовиком-затейником у пенсионеров? И чего это ты начал доверять этому типу? — Отвечу сначала про пенсионеров, хорошо? Это что-то вроде... послушания. Как-то по-другому оно называется, я не запомнил, но смысл в том, что я выполняю определённые дела, которые мне поручают, а Лена проверяет, чтобы всё было как надо. Как-то я, например, прибирался в центре, другой раз приготовил три кастрюли борща и всех кормил... Ну и про остальное — хожу заниматься в группу, на выездной семинар пока не получается попасть, к тому же я тебя ждал. Про Богов и Дьяволов у нас, кстати, уже было, могу тебе потом конспект показать. Если вкратце, они пока стараются не спугнуть — если хотите, говорят, можете воспринимать Богов и Дьяволов как абстрактные понятия... — Так, с этим понятно, — оборвала Кристина. — Давай про Эдика. Что это ты с ним задружился вообще? — Да я не то чтобы задружился, — Евгений пожал плечами, — просто он столько мне рассказывал о себе, что глупо как-то и нечестно показалось такую кучу вещей от него скрывать. Если что, — тут же вставил он, — про тебя я ему ничего не говорил, кроме имени, я имею в виду, про твою историю и так далее... Это было бы неправильно. Но насчёт себя — да, я ему рассказал, признаю. Никаких особенных тайн там нет, даже если он и правда не тот, за кого себя выдаёт. Но мы вот с ним в последнее время общаемся и, думаю, он хороший человек. — Тебя послушать, у тебя все хорошие, — хмыкнула Кристина. Всё перечисленное нисколько её не убедило. — Да и даже если он и правда засланный казачок — лучше всё-таки с ним по-доброму. Мы же с ним беседы всякие ведём, обсуждаем механизмы вербовки... Может, что-нибудь у него от этого в голове отложится. А может, это у тебя что-нибудь не то в голове отложится? Кристина всё-таки решила вслух этого не говорить. — Но ты расскажи лучше о себе. У тебя же что-то случилось, явно серьёзное. Ты же не просто так пропала, я понимаю. И тогда Кристину прорвало, как старую трубу — она всё говорила, и говорила, и говорила, пока Евгений шёл рядом, плечом к плечу, локоть к локтю, и его молчание дышало сочувственным вниманием. Она рассказала, как Антон отвёз её к тёте в деревню и бросил там без связи, как наказанного ребёнка, которого сослали к бабушке, как тётя упрекала её, что такому мужику не смогла угодить, как они коротали вечера перед стареньким рябящим телевизором, показывающим вечные погони то милиционеров за бандитами, то бандитов за милиционерами, и играли с косоглазеньким Илюшей в подкидного дурака. Рассказала про отца и дядю Антона, как дядя щёлкал его чеком по носу, а тот только трясся. Как выбежала из их квартиры и долго бродила одна одинаковыми дворами незнакомого района прежде чем добралась до трамвайных путей. — Ты правильно сделала, что ушла, — сказал ей Евгений, когда она замолчала и несколько секунд они слушали только свои синхронизировавшиеся шаги. — Это... жестокие люди. Пусть продолжают мучить друг друга, а не тебя. — Он помолчал. — Антона немного жаль — он же у них, получается, низшее звено в пищевой цепи, вот и пытался тебя есть — от отчаянья. Но это не значит, что ты должна и дальше позволять ему это. Они всё ещё шли так близко друг к другу, что их рукава соприкасались — ткань с тканью, не тело с телом. — Я не позволю. — У него есть ключи от твоей квартиры, — сказал Евгений медленно, точно раздумывая. — Возможно, он уже там. Может быть, мне пойти с тобой? Или Нонне? Или все вместе и ещё Андрея позовём... — Ага, только его и не хватало, — Кристина не смогла удержаться от смешка, хотя, признаться, и она задумывалась о том, что будет ждать её, когда она переступит порог собственного дома. Но она больше не боялась Антона — сегодня он предстал перед ней таким беззащитным слизняком, что ей хватило бы всего раз наступить на него каблуком, чтобы раздавить. И ей очень хотелось это сделать. — Я справлюсь сама, не беспокойся за меня, честно. Про двери она, конечно, тоже всё понимала — Нонна тоже предлагала одолжить ей денег, но Кристине ужасно не хотелось ничего брать ни у кого из них. Я справлюсь сама, я справлюсь сама, я справлюсь сама, твердила она себе с каждым новым шагом. Ступенька — ступенька — проворот ключа в замке — ноги через порог, одна, другая. Я справлюсь сама. Он ждал её в комнате, с ногами развалившись на диване, почти успевший вернуть себе всю напускную уверенность. Но Кристина-то теперь знала, что скрывается за ней — а вот он её не знал. Это было её преимущество. — А ведь я любил тебя, — с тщательно просчитанной дозой горечи в голосе сказал он, завидев её в дверном проёме. — Я правда думал, что ты другая, не такая, как остальные женщины, которым нужны только деньги. А ты оказалась такой же, как и они. Меркантильной девкой! На этом месте он патетически повысил голос и вскочил с дивана, побросав при этом и всё остальное, что там лежало: подушку, крем для рук и книгу «Мадам Бовари». Кристину эти его спектакли больше не трогали — уронил крем и ждёт реакции, как котик, испытывающий терпение хозяев... При мысли о котике она расхохоталась — искренне, во весь голос. Антон замер, его лицо застыло в обиженном изумлении. Настал её черёд сделать ход. — А что, ты можешь что-то предложить, кроме денег? То есть теперь-то я знаю, что ты и этого предложить не можешь, но изначально — чем ты ещё мог заинтересовать? Ты ведь первый предложил эти правила — ты хотел купить меня и думал, что купил. Но ты просто взял меня напрокат — так что пришло время вернуть то, что больше не можешь оплачивать. Антон смотрел на неё теперь с открытой ненавистью. — Ты притворялась! Ты меня использовала! Кристина выдавила из себя подходящую случаю торжествующую улыбку. — Ты же не думал, что я тебя правда люблю? Если до тебя ещё не дошло — можешь валить отсюда, неудачник. Ты мне больше не нужен. Сбитый со своего сценария, Антон, кажется, не знал, что делать и выглядел почти напуганным — бледное растерянное лицо, частое дыхание. — Тогда верни мне то, что я тебе дарил! Раз ты больше не моя, то эти вещи принадлежат мне. — Ага, а ты — своему дяде, — Кристина с наслаждением увидела, как он вздрогнул и затрясся, как пот смочил его безупречно уложенные волосы. — Нет уж, придётся тебе отвечать перед ним по полной. Ничего я возвращать тебе не буду, подарки — твоя обязанность как мужчины. Хочешь окончательно утратить всё мужское? — Я милицию вызову, — совсем уж анекдотически пригрозил Антон, и Кристина снова рассмеялась ему в лицо. — Хочешь, чтобы и менты над тобой поржали? Ну давай, вперёд. Антон, отвернувшись от неё так старательно, что хрустнула шея, выскочил в коридор и принялся всовывать руки в своё щегольское пальтишко. Руки у него тряслись от торопливости и злости и не попадали в рукава. — Ключи верни, — добила его Кристина. — Иначе это у меня может появиться повод заявить в милицию. Антон обернулся, посмотрел на неё затравленными глазами, полными отвращения, и швырнул связку ключей на пол. — Они у тебя единственные? Выверни карманы. — Что? Пошла ты, стерва. Он нарочно постарался хлопнуть дверью как можно сильнее — кажется, вообще хотел сломать. Кристина обессиленно посмотрела в ту точку, где мгновением назад была его спина, и рухнула на пол. Она сыграла как надо — роковая женщина, меркантильная девка, стерва. Она сумела убедить Антона, что контроль всегда был у неё, что это она управляла им, а не он ей, что он никогда и не был ей нужен. Только как бы теперь убедить в этом ещё и себя? Она растянулась на полу, в пыли, и, пока её разрывало от рыданий, пыталась понять, что теперь делать с его подарками — украшениями, одеждой, мобильником этим, в конце концов. Продавать не хотелось — этими деньгами она всё равно как бы будет обязана ему. Через пару часов, замаскировав тональником и тенями заплаканные глаза, с полными пакетами в руках Кристина постучалась к Барбосовым в квартиру. Открыла ей Роза — та самая Роза, которая в Кристинины подростковые годы щедро оделяла её своими попользованными юбочками и блузочками с барского плеча, упиваясь своей милостью к убогим. Каким же удовлетворением было сказать ей прямо в лицо: — Здравствуйте, Роза Ипполитовна! Вот у меня тут вещи старые ненужные — возьмите, может, вашей Яночке подойдёт? Пронаблюдав пару секунд, как на лице Розы унижение борется с жадностью, Кристина вернулась в квартиру. Тем вечером она достала кассету. Лёжа на полу, Кристина подпевала песне из своего детства — много подарков твоих, щедрых и дорогих, мне не заменят простор неба, возвращаю я их, — и, хотя слёзы продолжали катиться, шея и спина покрывались привычными мурашками восторга. Ветлицкая как всегда была права. Песни её детства знали всё — и они снова были с ней. Они всегда были с ней — всё, что осталось когда-то от её счастья и её детства. Может быть, теперь только они и были её семьёй.