Охота на ведьм

      Трое тащили одного.       —Еле дышит. Не жилец, считай.       —Нателле это скажи.       —Ищи дурака! — сказал первый.       —Ну и не каркай тогда, — ответил ему второй. Третий и четвёртый к их беседе не присоединились; один — потому что не хотел, другой — потому что не мог, —Ничего, щас поколдует и поставит на ноги молодчика. Где только откопала такого?       —Ага, поставит, только сама еле держится. Не полегла бы от слабости, — снова заговорил первый.       —Да что ты заладил, шакалья морда?! Худого чего она тебе сделала? И так, вишь, во что угодила?       —Угодила! Не из-за вот ли этого вот?       —Как вы надоели лаяться, — наконец подал голос третий, нёсший четвёртого за ноги; не слишком расторопный ход первых двух, державших человеческую ношу под руки, мешал ему, —Тащите быстрее, пока он тут в самом деле не откинулся.       До привала, к которому направлялись спутники со своей ношей, оставалось совсем чуть-чуть. Ещё до того, как они показались на маленькой опушке, истомившаяся в ожидании Нателла и ещё один из компании спасителей, ожидавший с ней, встрепенулись.       —Скорее, скорее, родименькие! — позвала она, едва не плача от слабости.       Но именно сейчас поддаваться слабости было нельзя. Слишком дорогой ценой ей бы это обошлось.       Трое опустили на землю перед ней её мужа, и она принялась суетливо избавлять его от одёжки трясущимися руками; не получалось; а ведь ещё колдовать!       —Ну-ка, матушка, дай помогу, — тут же предложил один из мужчин, самый крупный из всех, со звучным мощным голосом, тот, который осаждал сомневающегося в спасении Захара приятеля. Он спокойно и быстро снял с него шинель и без видимых усилий с треском по вороту разорвал свитер и рубаху. Показалась окровавленное снаружи и бескровное внутри тело.       —Спасибо, Ромочка, — выдавила из себя Ната и, даже не глянув на помощника, обхватила руками тело мужа.       Она накрыла одной ладонью перебитое плечо, другой нащупала две дыры в спине, собрала остатки сил… Руки засветились, и страшная рана на плече исчезла без следа. В другой ладони осталось две пули, она моментально отшвырнула их в сторону и перевернула Захара на живот. Из отверстий неторопливо вытекала кровь.       —Подорожник?.. — слабым голосом произнесла Ната, и четвёртый товарищ, ожидавший вместе с ней на поляне, подал ей лекарственное растение, которое сам мигом и набрал по её просьбе. Она предчувствовала, что сил на колдовство может не хватить, и попросила его заранее найти траву для вспоможения себе — с ней шанс залечить раны выше.       Ната взяла изрядно мятые, неаккуратно сорванные листья, живо разорвала на ещё более мелкие кусочки и принялась бешено растирать в руках. Когда ладони позеленели от усердия, она наконец накрыла ими раны Захара, приложила последнее усилие и отняла руки. Не осталось ни следа только что видимых ран, лишь старая вытекшая кровь ещё липко блестела на коже.       Ната нагнулась и жадно вслушалась, будто от этого зависела вся её жизнь.       —Дышит, дышит, матушка, — заговорил тот, кого она назвала Ромочкой. Он даже не придвинулся ближе.       —Точно?! Я не слышу, — взволнованно перебила она.       —Точно, точно. Живой, спасла, — подключился до этого молчавший другой молодой мужчина, минуту назад не веривший в спасение Захара. Они втроём заулыбались, оскалился и четвёртый, но особой, нечеловеческой улыбкой.       Едва ли дослушавшая его до конца Ната без чувств повалилась на мужа.

***

      Пробуждение выдалось на редкость неприятным. Вокруг стремело. Хотелось пить, гудела голова и было холодно. Тело еле слушалось. Захар сослепу шарил руками вокруг; сперва ощутил под собой мягкую и немного колючую подстилку — еловые ветви, затем понял, что странным образом порванная одежда болтается клочьями и спадает с плеч, оттого и зябко. И наконец заметил рядом с собой укрытую какой-то одёжкой — той стянутой у тюремщика форменной шинелью — жену. Спала; если и не спокойно, то крепко. Перед ней горел костёр. У Захара отлегло от сердца, и моментально позабылись все мелкие напасти, с которыми он вернулся обратно в сознание.       —Эх, надо было с тобой поспорить, каналья. Только чего с тебя содрать.       Захар поднял взгляд, протёр затуманенные долгим забытьём глаза, всмотрелся. По ту сторону костра под деревом сидел, видимо, говоривший, рослый детина в ярком кафтане, а тот, на котором ему не удалось поживиться, довольно ухмылялся ему в ответ. Мужчина говорил негромко, нарочно приглушая голос, но звучал всё равно мощно. Чуть поодаль от них расположился ещё один, постарше первых двоих на вид, с угрюмыми чертами лица, молчаливый и замкнутый. Все трое приковали взгляды к очнувшемуся.       —С пробужденьицем! Ну, добрый человек, кто таков будешь? — обратился к Захару здоровяк, судя по всему, самый разговорчивый из всех.       —Захар, — еле шевельнулся высохший во рту язык. Ему тут же без промедления подали чарку воды, —Спасибо.       —Захар… будем знакомы. Меня Романом звать, это Лало и Альберт, — он кивнул по сторонам на своих приятелей, те также легко кивнули Захару, —А это Тонька. Он у нас стеснительный, поэтому от него особо ничего не жди.       Тоньку Захар умудрился не заметить, и лишь с подсказкой Романа разглядел, что на поляне кроме них с Натой был ещё четвёртый товарищ, едва различимый в вечерней темени леса. Несмотря на разорванную одежду, его бросило в нехороший жар. Сквозь полумрак на него в упор смотрели два горящих зелёных глаза. Поросшая густой тёмной шерстью морда покоилась на сложенных лапах. Слабо шевельнулся нос, дёрнулись усы. Захар понял — это он так изучает незнакомца. Но большого интереса у гигантского волка он всё же не вызвал. Шевельнув ушами, тот слабо фыркнул и повернулся к костру.       Захар приводил в работу соображение и память. Была погоня, была смерть — или, выходит, не была! — были звери и странные видения. Нет, видений, как и смерти, не было! Всё случилось наяву. Сомнения таяли, как лёгкая изморозь под набирающим силу солнцем, но неожиданное открытие принесло не облегчение, не радость — тревогу.       Его, человека, бывшего охотника на чудищ, спасла от гибели стая оборотней!       Неистово заколотилось сердце. Захар знал — они, хоть и не умея читать мысли, уже ощутили его волнение, уже услышали бешеный стук, уловили и едва поднявшийся от тела жар, и чуть проступивший пот; как ни скрывай, а звериное чутьё не проведёшь. Им конечно же захочется его расспросить, и придётся отвечать честно: ложь будет замечена мгновенно.       —Мы с Нателлой давно уж дружим. Ещё матушку её покойную знавали. Ежели ты ей приятель, то и нам не враг. Ты, кстати, кто ей будешь?       Беседа началась мирно, и охватившее было его беспокойство понемногу исчезало. Он решил не таить и не увиливать.       —Муж я ей.       Что тут началось!       —Му-уж! Муж у нашей Натки! Вы слыхали, а?! И ни слова! Когда только успела? Вот чертовка! — наперебой заголосили до того молчавший Лало и Роман. Даже похожий на безжизненное изваяние Альберт не остался равнодушным и с непонятной ухмылкой покачал головой. Тонька что-то звонко проскулил.       —Да не бузите вы так, — шёпотом осадил Захар разошедшихся жениных друзей, чудом её не разбудивших.       Когда волнение улеглось, снова заговорил Роман. По-видимому, он был если и не главарём, то самым деловым членом их компании.       —Ну расскажи-ка, муж, откудова вы с нашей Наткой прилетели? Она нам толком ничего и сказать-то не успела.       —Из города сбежали, — тихо, чтобы не потревожить Нату, ответил Захар. Об обстоятельствах побега решил пока умолчать — со словами надо быть аккуратней, лишнего лучше не выдавать.       —Мы уж до этого допетрили. Ты лучше скажи, как вы там очутились, и как умудрились с собой на хвосте целую конницу приволочь?       —Как очутились?.. — Захар медлил, —Словили нас и в темницу бросили, вот как, — четвёрка заметно оживилась, даже безразличный с виду Альберт выказал что-то похожее на изумление, —Но выбрались, слава богу.       —Ядрёна вошь! Словили?! Это как понимать?! — снова несдержанно воскликнул Роман. Альберт и Лало тут же зашикали, но здоровяк и без них понял, что невольно наделал шума. К счастью, Нату его громкий голос не потревожил.       —Городничий пронюхал и выследил, вот как, — тщательно подбирая слова, ответил Захар.       —Какой, к лешему, городничий? Столько лет никаких городничих и в помине не было, с чего бы ему вдруг пронюхать?       До этого ровно протекавшая беседа начала поворачивать в нехорошее русло. Захар оглядел лица оборотней и с досадой заметил, как выражения живого интереса сменяются подозрением и недоверием. Подступил мандраж. Вот-вот начнётся неприятная игра.       —А не ты ли?..       —Нет! С ума сошли такое говорить? Я бы ни за что! Я её…       —Да кто тебя знает, что ты за тип. Вдруг перед Натой притворялся, чтобы под монастырь её подвести…       —Будет вам брехать! Я её из тюрьмы вытащил и бежал с ней. Очнётся — спроси, то же самое скажет, — уже увереннее выпалил Захар, почувствовав, что Роман говорил с сомнением.       —Мало ли, что она скажет, — Ну успел Захар выдохнуть, как разговор подхватил Лало, —Мы про тебя хотим знать. Ты кто таков будешь? Как вообще с Натой-то сошёлся? Давно её знаешь? Откуда к ней попал? — говорил оборотень, похожий на цыгана, не враждебно, но Захару быстро стало ясно, что от неприятных объяснений ему не отделаться.       —С прошлой осени знаю, год уж, стало быть. Из деревни, что за лесом, к ней пришёл.       —Так ты из деревни той дальней?       —Нет, — как ни старался он придать себе уверенности, голос предательски дрогнул, —Мне наводку местные дали.       —Местные дали? — встрял Роман, —Значит, нужда у тебя какая-то была. Чё тебе у неё понадобилось?       —А вам зачем знать? — тем же резким тоном, что и собеседник, произнёс Захар, —Моё дело, личное.       —Личное! Коли б вы на нас давеча оба при смерти не свалились, никто б тебе в душу по твои личные дела не лез, — напористо заговорил Роман, —Так что выкладывай всё как есть, когда спрашивают, да врать не вздумай!       —Не буду я вам ничего говорить! Ежели чего знать хотите, у Наты спрашивайте.       Раздался негромкий злобный рык. Захар скосил глаза; приподнявшийся на лапах Тонька показывал острые клыки. Остальные — по лицам было видно — тоже бы зарычали, только людям (или тем, кто ими притворяется) такие дикости не свойственны.       —Ты Натой не прикрывайся. Тоже мне, мужик, — Захар насупился, почувствовав в словах Романа заслуженный укор, —Вдруг ты плут редкостный и год её околпачивать умудрялся? Втёрся в доверие к одинокой девушке, наплёл ей с три короба, а когда она готовенькая стала и сдал с потрохами!..       —Кому сдал-то? Меня самого чуть не убили, дурная твоя башка! Ты чё несёшь вообще? Наплё-ёл, гото-овенькая!.. Она что, дура совсем по-твоему? И не стыдно так о ней?       Роман живо понял, что пламенную речь понесло не туда, но на выручку товарищу пришёл до сих пор молчавший Альберт.       —Допустим, всё так, и ты с Натой заодно и ничем ей никогда не вредил, — вот ведь хитрый жук! Строит из себя доверчивого, хотя знает наверняка, что Захар ни в чём не соврал, —Но перед нами, будь добр, ответ держи, мы помогли тебе, как никак. Имеем право знать, что ты не негодяй. Хотя видно, что таишь чего-то. За это будь покоен, секрет твой нам выдавать всё равно некому.       Захар почувствовал, что смертельно устал от этого разговора. И так увиливает, и эдак, всё равно не отстают, черти! Ну и будь что будет. Уж ради Наты вредить ему они, наверное, не станут… Он решился.       —Нет у меня от неё секрета, знает она всё. Я к ней по её душу приходил. Охотник за нечистью я бывший.       И едва последние слова слетели с уст, как над ухом раздалось клацанье клыков. Сначала одну, а затем и другую щёку обожгло хищным дыханием. В ушах стоял гулкий рык — кинулись на него, а всё равно не решаются шуметь! Захар отпрянул и вжался в ствол дерева — хоть тыл оставить прикрытым от молниеносно оказавшихся с двух боков от него оборотней. Напрасная затея: третий всё равно бродил позади; а спереди, обогнув костёр и бесшумно перемахнув через Нату приближался ощерившийся недобрым оскалом Роман.       —СТРАШНО ТЕБЕ, ГОЛОВОРЕЗ? ТЫ НЕ СЕРЧАЙ, НО ИЗВИНЯТЬСЯ НЕ БУДЕМ.       Всё верно почувствовал. А кому бы не стало страшно в окружении четырёх громадных бесконечно злых псов? Ещё в охотничью бытность встречи с оборотнями Захар переносил тяжелее, чем с другими чудищами. Мешала непонятная боязнь собак, которую он, живя с Натой, почти благополучно позабыл; "почти" — женины друзья неучтиво и бесцеремонно её пробудили.       —СКОЛЬКО КРОВИ ТЫ НАШЕМУ БРАТУ ПОПОРТИЛ, ОХОТНИК, — почти уткнувшись мордой Захару в лицо, продолжал Роман.       —Сказал же, я бывший!.. Я всё это забросил с тех пор, как у Наты стал жить!..       —ЧЕМ ДОКАЖЕШЬ? — вступил в разговор показавшийся из-за спины Альберт, —МОЖЕТ ТЫ С НЕЙ И ЖИЛ, А ВТАЙНЕ ВСЁ РАВНО ДУМАЛ, КАК БЫ ЕЁ…       —Нет! Она меня тогда отмудохала, а когда я уходил, меня чуть бродяги не зарезали, и она меня подобрала. Сама! Я даже оставаться не хотел, потом уж привык. Её спросите, как очнётся, всё подтвердит. Сама вам докажет. Нет у меня на неё злого умысла!..       Псы уже не рычали, только скалились, чтоб не забывал свалившийся на них бывший охотник, с кем имеет дело. И думали, должно быть, над его речью. Пока не успела в их головах родиться какая-нибудь шалая мысль, что породит ещё больше недоверия и злобы, Захар поспешно заговорил.       —Как мне вас ещё убедить, а? Стала бы она, по-вашему, свадьбу со мной играть, ежели б я ей врагом был? Она первая, между прочим, жениться захотела. А стала б мне жизнь спасать? А коли вы мне тут сейчас лицо отгрызть вздумаете, она тому точно не обрадуется.       Оборотни переглянулись друг с другом и, явно оставшись недовольными, отступили. Напоследок Роман прорычал:       —ТВОЁ СЧАСТЬЕ, ЧТО ТЫ НАМ В ОДИНОЧКУ НЕ ПОПАЛСЯ. ОХОТНИК…       Они отошли к своим местам. Первым вернул человеческий облик Лало: приподнялся на задних лапах, постепенно принимая устойчивое положение, шерсть как будто сама спряталась вовнутрь тела, вытянутая морда сплющилась, став лицом, стоявшие торчком треугольные уши обернулись привычной раковиной, спина и конечности укоротились, исчез хвост. Роман и Альберт повторили то же самое, и лишь стеснительный Тонька остался в меху. Уложив, как прежде, голову на лапы, он вперил в Захара взгляд — решил его так изводить, не иначе. Молодой он, наверное, не больно умный. Недопёсок.       Все молчали. Наговорились вдоволь. Никто не ложился спать; Захар наспался вдоволь, а псы, должно быть, решили нести неустанный караул. Тон давешней беседы наводил на такие мысли.       Он поднял голову. Прошедший безумный день для осени был удивительно ясный и безоблачный, такой же была эта не менее безумная ночка. На ещё тёмном небе ни облачка, воздух чист и прозрачен. Захар попытался прикинуть, который сейчас час. С небес ещё подмигивали редкие звёздочки, но луны над головой не видать, закатилась куда-то. Наверное, сейчас уже за полночь или раннее-раннее утро. Осенью не понять, светает поздно.       Захар внезапно понял, что не знал, надолго ли лишился чувств. Может, сумасшедшее приключение случилось с ними не сегодня — то есть, вчера — а более суток назад? Оборотни точно знали, но спрашивать у них что-то не давала оскорблённая гордость. А сколько они с Натой ещё просидели в заточении? В дороге до острога?       В обратном порядке потекли по ленте памяти давешние приключения. Вот он полумёртвый валяется на земле, вот во весь опор гонит повозку с ценнейшим пассажиром, вот они сбегают из башни, вот он расправляется со стражем, вот он осматривает камеру, вот ест… Ест… Он хотя бы ел. А Ната?       —Эй, — окликнул Захар; как бы ни злился на оборотней за потрёпанные нервы, продолжать молчать нельзя, —У вас еда есть? — и он слабо кивнул на спящую жену.       Те без споров смекнули, что к чему, засуетились. Тонька, всё прожигавший Захара грозным взглядом, поднялся и скрылся в чаще. Лало выудил из-за спины какой-то мешок. В нём оказался котелок и подобие сковородки: плоский, почти без бортиков железный лист с ручкой, а из съестного — горсть сушёных грибов и замотанный то ли в тряпку, то ли в бумагу, кусок сырого мяса. Роман, обернувшись, взял в зубы котелок и быстро исчез. Альберт занимался костром; подпихнул догоравшие поленья поближе друг к другу, нашёл пару толстых чурочек и разместил по обе стороны, положив сверху непонятно откуда взятую решётку. Лало поставил на неё сковороду.       —А масло-то есть?       —Откудова? Давеча малец последнее сжевал.       —Фу ты, чёрт, — и бросил на неё мясо прям так.       Масло, посуда, старая закопчёная решётка… Должно быть, всё это они себе где-то добыли. Мясо-то понятно — в лесу таким здоровым хищным ухарям его достать как раз плюнуть — а "человеческие" предметы скорее всего у кого-то стянули. Он припоминал, как живут оборотни: как "залётные", никогда не селятся постоянно в городах и деревнях, время обычно коротают, где придётся, где никто не уличит, как ночью полная луна берёт их в свою власть, обращая зверьми. К людям показываются редко-редко, только по большой надобности. Так их обычно и уличают. Наверное, Нателлины друзья, рискуя, тоже бывают среди людей.       Вернулся Тонька с окровавленой тушей какого-то зверька в зубах. Будущим блюдом занялся Альберт, принявшийся за снятие шкуры и разделку. За костром следил Лало. Уже пошёл слабый запах мяса, и уловивший аромат Захар вдруг осознал, что он чертовски голоден.       Вернулся Роман с полным котелком воды. Из неё и грибов будет суп. Скудный, но какой есть.       Понемногу гасли звёзды, и медленно-медленно занимался новый день. Что от него ждать? Раньше, когда их спокойную уютную жизнь никто не тревожил, похожие один на другой дни проходили предсказуемо одинаково. А теперь какая разница? Лишь бы новый день не стал он хуже пережитого накануне.       Захар ничего не услышал, зато даже сквозь окутавшую его полудрёму увидел, как вдруг встрепенулись все оборотни. Они, в отличие от него, услыхали. Услыхали, как начала по-другому дышать, пробуждаясь, Ната. Захар подался ближе и сперва увидел, как она слабо шевельнула рукой, а затем и услышал негромкий звук, сонный вздох. Он живо подобрался к ней.       —Ната? Наточка?       —Ах… милый?.. — она протянула к нему руки, обвила шею, и Захар помог ей сесть. Ещё такая слабенькая… На всём теле следы пережитого: густые кровоподтёки на лице, на кистях — красные браслеты натёртой кандалами кожи, вместо всегда аккуратной причёски — неряшливо болтающиеся грязные сосульки. И почему-то липкие от непонятной грязи ладони. Она ощупала его плечи, шею, лицо, —С тобой всё хорошо?       —Ты уж постаралась… А с тобой?       —Я ничего, ничего… Отдохнула. Будет получше, — тихо говорила она, прижимаясь к нему щекой.       Хвост привставшего Тоньки превратился в вертушку, что не осталось незамеченным Натой. Её уставшее лицо просияло улыбкой.       —Тонечка, мальчик… ребята…       Она выпустила из объятий Захара и приняла в кольцо рук радостно скулящего Тоньку, немедленно принявшегося вылизывать ей лицо. Остальные подходили ближе, и всех ждало такое же ласковое приветствие.       —Альберт, дорогой! Совсем не изменился. Ромочка, мой хороший! Ля-ялечка!..       —Ту-усечка!.. — передразнил её Лало, потрёпывая по спине.       —Сколько лет, сколько зим, волшебница! — уже не глуша голос, гремел на весь лес Роман, раскачивая и стискивая её в объятьях. Стискивать-то стискивал, а всё равно осторожно, —Ну, матушка, что вытворяешь! Удивила так удивила!       —Ах, ты про это сумасшествие? Да, кошмар… Мы сами не ожидали.       —И не только про это.       —А про что ещё? А-а… — протянула Ната, когда Роман быстро стрельнул глазами на Захара, —Ну да. Вы уже познакомились?       —Мы-то да. А ты-то как?.. И даже ни весточки не подала! — деланно возмутился Роман.       —О, это всё так неожиданно получилось!.. Прямо по счастливой случайности! — живо ответила Ната, без остановки чухавшая по ушам и морде льнувшего к ней, так и норовившего лизнуть её лицо Тоньку, готового сгореть от счастья, —Тонечка, мальчик, ты что же, не покажешься?       —Он всё больше зверем, Нателла Наумна, по-человечески не хочет ходить, — объяснил Лало.       —Возраст! Капризничает, как кисейная барышня, — добавил Роман, на что Тонька недовольно тявкнул.       —То-оня, ну а ради меня?       И Тоня послушался. Возле неё очутился сидящий на коленях пацан в простой синей рубахе, явно с чужого плеча, с неаккуратной тёмной причёской, мягкими пушистыми следами будущих усов на угреватом лице и светившимся от непомерного восторга взглядом, прикованным к Нателле. Примерно таким Захар его себе и представил. Совсем юный зелёный салабон. В зверином обличьи он единственный из всех не владел речью.       —Нателла Наумовна! — захлёбываясь от ликования, ломаным голосом произнёс он.       —Какой стал большой! Ах, мальчик ты мой, — нежила его Ната, пока парнишка утыкался ей в плечо, —Хороший мой, хороший!..       Длительное приветствие закончилось, а разговоры о том о сём продолжились уже за трапезой. Захар-то почти не говорил — всё больше Ната, чьими непроизвольными стараниями всё-таки удалось убедить оборотней в его благонадёжности. Она не сказала ни слова об их непростом пути к совместному счастью, преграды на котором некогда воздвигал сам Захар, не сделала ни намёка на его очевидную вину в случившемся давеча, зато кидала на него такие лучистые взгляды, так тепло льнула к нему, так непринуждённо поцеловала в щёку (думая, что поцелуй остался незамеченным), что её друзья окончательно смягчились.       Что значит — женщина! То чуть ли не на ножах вели беседу, но стоило пробудиться Нате, словно взошедшему на небосклон солнышку (или ясочке, как любил называть её Захар), как маленький мирок, создавшийся на холодной осенней поляне, согрелся лучами её присутствия. Сердца оттаяли: и у оборотней, Захар это видел, и у него самого, он это чувствовал. Неприятную выходку он был готов им простить. Что-то ему неведомое, тянущееся из прошлого, которое они все с таким упоением вспоминали, обоюдно связывало его жену и этих дюжих молодцов. Ценили они все Нату и жутко, по-братски любили, вот и не сдержались, позубоскалили — оправдывал Захар их про себя. Он бы сам не сдержался и вытворил чего похуже. Уж из-за Наты так точно.       Даже измученная, перепачканная в грязи и крови, осунувшаяся, она была так прекрасна, что щемило в груди — потому и родившееся у каждого при взгляде на неё нежное чувство положило негласный конец междоусобице. Сотворила волшебство, не колдуя.       От ужина остались лишь объедки и ощущение сытости и полноты сил. Ната ела, как в последний раз в жизни (хотя дома трапезничала всегда чинно и аккуратно) — жадно, почти не жуя, поглощала кусок за куском жареное мясо, почти в один присест выпила пресный и пустой грибной суп. Захар поделился с ней своей долей; едва сказав набитым ртом "спасибо", она проглотила и его порцию.       Почти посветлело. Приближалась минута прощания. Снова объятья, восклицания, влажные глаза у Наты, по очереди обнимавшей друзей, скулёж Тоньки.       —Спасибо вам, спасибо, родненькие! Ребята… мы вам по гроб жизни…       —Да будет тебе, чародейка, — перебил её слегка дрогнувшим голосом Роман, —Как иначе-то? Своих же не оставляют.       —Спасибо. Спасибо за всё, — сдержанно, но искренне говорил Захар, по очереди пожимая им руки.       —И тебе, дядя, — оскалился Лало.       —Ты жёнушку-то смотри не обижай! — предостерёг Роман.       —Её обидишь! — и поляна вздрогнула от общего одновременного смеха, в котором поверх басов тоненько раздавался Натин ещё слабый голос.       —Ну… до встречи, дорогие, — произнесла Ната напоследок.       Прозвучало несколько горячих обещаний непременно свидеться в будущем, но суждено ли им претвориться в жизнь — не знал никто. Ната припечатала встречу одним на всех четверых прощальным воздушным поцелуем. Скульнул махавший грустным хвостом Тонька, Лало, Роман и Альберт помахали руками, и покинувших поляну супругов окончательно скрыла чаща.       Оказывается, пристанище оборотней находилось в части леса по другую сторону от дороги. Захар и Нателла долго сидели в кустах, выглядывая обе стороны, и лишь убедившись в отсутствии опасности, шустро перебежали на свою половину. Потом долго собирались с силами, особенно Ната. Но всё не напрасно, дом стал чуточку ближе!       Путь продолжался несколько часов. Ната ни на секунду не отпускала его локоть, но и на каждое предложение передохнуть отвечала жёстким отказом, а потом валилась без сил прямо на опавшую листву, уже обильно промоченную и прибитую к земле дождями, а потому не шуршавшую. И долго рассиживаться тоже не желала: скорее в путь, к родным стенам! Хоть у него самого и недоставало сил, Захар лишь недовольно вздыхал и покорялся.       Они почти не говорили, лишь пересказали друг другу пропущенные из-за потери сознания моменты. Хотя оба чувствовали, что обсудить надо другое, произошедшее сильно ранее, и обсудить непременно, но на языках будто лежали неподъёмные валуны.       За оврагом пошли знакомые места. Как они радовались едва ли не каждой кочке, каждой проложенной ими неприметной тропке, каждому торчащему из земли корню, об который так и норовили запнуться усталые измученные ноги!.. Казалось бы, лес одинаков везде, а сердце в предчувствии отдыха и окончания мук звонко билось именно здесь, в окрестностях дома. Ещё чуть-чуть — и долгожданный, выстраданный кровью покой…       Вот уж стены показались в прогалах меж сосен. Ната, как могла, ускорила шаг, он поспешил следом. Она, полная счастливого предвкушения, выскочила на поляну и замерла. Немного отставший Захар удивился тому, что защитный барьер не скрыл избу от глаз, и, дойдя до поляны — знакомого привычного звука тоже не раздалось! — застыл рядом с женой, поражённый увиденным.       —Дом!!! Не-ет!.. Наш до-ом!.. — вскричала она так, что Захар вздрогнул. Он никогда не слышал, чтобы она кричала с таким надрывом. А было из-за чего.       Страшный чёрный труп их некогда уютной избушки, немое свидетельство разрушительной силы огня и раздувшей его людской ненависти, неприкаянно сиротился посреди родной поляны. На земле перед убитым жилищем растянулась надсадно рыдавшая, не менее убитая Нателла.