Баллады барда-бродяжки

А Кэйя сегодня нарядный и красивый. Сорочка чёрная, тёмный парадный китель начищен, шпоры сверкают. Сам Кэйя тоже сверкает, улыбка придворного кавалера в фаворе у королевы — или короля, у них в Мондштадте как раз тоже есть один, некоронованный. Волосы уложены, зачесаны назад. Новый парфюм из Фонтейна — модный аромат доставляли три месяца, но получилось к сроку. Корсет затянут строже, чем обычно — на сорочке меньше вырез, пришлось шнуровать выше, сдавливая уже и грудь. Лиза обещала, что без корсета он однажды превратится в завядший сахарок — вроде тоже сладкий, но такой гнутый и страшный, что рвать побоишься — вдруг попрыгунья? Повязка, в пику сорочке, светлая — у него этот траурный и драматический для большинства мондштадцев образ — праздничный. Одевается он так всего дважды в год, на два дня рождения и одни поминки. Сегодня — день рождения, но на могиле он уже тоже был. Выпил вина, облил надгробие — как будто ему четырнадцать и отец позволяет ему впервые смочить губы тем, что налил себе. Кэйе уже не четырнадцать, а двадцать четыре, и вино он уже давно пьёт свободно. Сладкое, как мондштадский ветер и терпкое, как жизнь. В кисете, воровато схваченном из личных вещей покойника в день погребения на память, до сих пор пахнет отцовским табаком. Никто не знает, что это за табак. Половину он честно отсыпал Дилюку с самого начала, но кисет не отдал — руку свело, ведь на память ничего больше не осталось бы. Кэйя знает, что они как один крутят крохотную самокрутку в одни и те же даты. Кэйя знает, что вместо её раскуривания, они оба дают табаку тлеть, как тлели бы благовония. Может быть, будучи в Сумеру, он и про табак разведает — запасы за шесть лет подошли к концу. В городе нет никого, кто его не окликнул бы и не поздравил. Кэйя ускоряет шаг, лёгкий и танцующий, шпоры кокетливо звенят — вслед несутся девичьи вздохи. Сколько ни было в городе рыцарей, а действительно красавчиков среди их братии почти и не было. Он, Альбедо. Дилюк, вписанный карандашом — потому что услышать по такому поводу «Ордо Фавониус сами ни на что не годны» не готов будет никто. Розария салютует пивной кружкой и лихо опрокидывает, сидя за столиком «Хорошего охотника» у самой стены. Кэйя возвращает её салют, на миг приложив два пальца к виску и улыбаясь. Со второго этажа в этот миг поздравление кричит Беннет, низко перегибаясь через перила, которого за миг до падения ловит за пояс молчаливо приложивший руку к груди Рейзор. Кэйя возвращает обоим этот жест. Его ждет доля Ангелов, вот только путь к ней необычайно длинен. Тимей, Альбедо, Сахароза и Кли, с загадочным видом занятые чем-то вокруг верстака, как маги бездны костром в ущелье Дадаупа, на глазах у всей площади превращают непонятно что, высыпанное из мешочков, в букет сесилий. Довольная до сверкающих глаз Кли спешит осчастливить его подарком, к которому приложила руку, когда Альбедо доводит что-то до ума — и за букетом в воздухе торопятся угнаться разноцветные элементальные бабочки. Букет едва не лишает его единственного глаза, с такой силой Кли в прыжке старается его подарить. Ради собственной безопасности Кэйя с горячими благодарностями опускается перед ней на одно колено, мужественно встречает объятия и пару слюнявых чмоков — рот девчонки вымазан подтаявшим сахаром. Вытирая лицо позже, он будет утешать себя, что это тоже было проявлением женской любви. Все считается, даже если женщине — всего семь лет. — С днем рождения, капитан Альберих! — встает перед ним в стойку и отдает честь Хоффман, и несколько патрульных, до этого шедших будто бы по своим делам, торопливо вторят ему. Кэйя отсмеивается карикатурности происходящего, бросает «вольно» и хлопает Хоффмана по наплечнику. При спуске по лестнице в него прилетает крохотная подарочная коробка — Эула смотрит на него со второго этажа своей квартиры, приподнимает с блюдца фарфоровую чашку с чаем в бессловесном поздравлении. Чай выплескивается через край, когда из-под её руки поздравления кричит Эмбер, за что удостаивается от вскинувшей брови аристократки неодобрительного взгляда. Кэйя не сдерживает смешок, когда за отставившей в сторону чайную пару капитаном разведки и скаутом закрываются ставни, и не сдерживая любопытства приоткрывает необычно переданную коробочку. Изящная серебряная брошь в виде свесившего хвост павлина сверкает на него мелкой россыпью голубого топаза, чей холодный оттенок больше подошёл бы самой Эуле, но… Кэйя прикалывает брошь к лацкану, и кажется, будто на фоне тёмного кителя камни сверкают ещё ярче, а цвет становится глубже. Дорогой подарок — носить его в такой день кажется уместным, поэтому он решает не снимать. Всего через один поворот пьющие обеденный чай Лиза и Джинн уговаривают его присоединиться к ним и съесть пирожное — вернее Лиза уговаривает в своей многозначительной манере, после которой есть пирожные будет бояться даже слайм. Кэйя рассыпается в смешках и ироничных поводах не согласиться остаться за одним столиком с дуэтом, и тогда дамы преподносят ему в подарок аптечку, полную самых причудливых зелий для одного излишне самостоятельного капитана — не без учёта его ещё более самостоятельного брата. Аптечка вышита шёлковой нитью, и в этом занудном, но благородном занятии чувствует сила воли временного Магистра, тогда как зелья потрескивают от следов элементального колдовства библиотекаря. Альберих одаривает обеих благодарным поклоном, вычурным, но элегантным, и спешит продолжить свой путь. В процессе он оставляет на столике букет — пусть Джинн поставит его в своем кабинете в штабе, баюкать его весь вечер в руках Кэйе неудобно. Ему приходится выдержать шквал поздравлений и одну балладу в исполнении Шестипалого Хосе внутри таверны, прежде чем он садится за стойку перед Дилюком, тем самым спасаясь от необходимости пить за свой здоровье с каждым, кто подсядет в зале — вместо этого его чествуют этажами, ничуть не смущаясь щедро вкладываться в выручку заведения в этот вечер. Тосты дополняются и удлиняются, щедро сдабриваются шутками и пожеланиями, и вместо обычной «Полуденной смерти» он растягивает выставленную ему бутылку вина, пригубляя из своего бокала краешком губ — раз в год он вынужден быть умеренным, ведь вечер только начинается. В соборе звонят колокола — шестичасовая вечерняя служба собирает прихожан, но лишь несколько человек покидают таверну ради участия в ней. У прочих то ли открывается второе дыхание, то ли они входят во вкус. Поздравления становятся все путанее и все чаще начинают с анекдотов. Бард Хосе, нещадно фальшивя, бренчит какую-то задорную и откровенно пошлую песенку, явно не до конца просмотрев идущие к ней тексты, потому что работяги за угловым столиком, разобрав мотив, с радостью решаются просветить соседей о нераскрытом смысле произведения и начинают горланить похабщину в полный голос. За это Дилюк живо закрывает им счёт и выставляет вон вместе с блеющим оправдания Хосе. Тише в зале не становится ни на йоту. Засунувший голову в таверну Паттон получает суровый взгляд мастера, — а мог бы и отповедь на равно месте, — и просьбу выгрузить пустые бочонки, на их место занеся новые. Дюжину, не меньше. И поживее. Чарльз, понимающий, что охранник попал под горячую руку, сострадательно помогает перетаскать бочки на улицу, подставляет плечо, чтобы внести пару полных, и самым внимательным взглядом контролирует, как мастер Дилюк откупоривает вино, в два движения забивая кран. А потом в таверну взамен не так давно вышедшему через чёрный ход Паттону, потирающему плечо, впархивает Венти, нюхом чувствуя праздник, где ему могут налить, и Кэйя, ждавший скандала на ровном месте от закипающего Дилюка, расслабляется. Появление барда и его лиры посетители встречают одобрительным ревом. Кэйя улыбается уголком губ и с удовольствием пьет ровно двадцать четыре здравицы, сопровождавшиеся долгим рифмованным пожеланием благ и перечислением некоторых неочевидных подвигов. Вино бьет в голову, бросает в жар, и в один прекрасный миг у него под носом оказывается стейк, который он не заказывал, но который оказывается очень кстати. Вилку и нож в него Кэйя запускает, едва успев проглотить обильную слюну. Этого стейка ему хватает ещё на три часа, и прежде чем желание вздремнуть на стойке становится непреодолимым, ругающийся Дилюк начинает потихоньку выставлять самых перепивших посетителей, заметно освобождая пространство внутри таверны и заметно заполняя город развеселыми гуляками снаружи. Кэйя всего на минуточку кладет голову на кулак и смежит веки, едва мир вокруг становится тише, когда чувствует, как ему отстегивают наплечник. Но не успевает напрячься — на плечи ложится что-то другое: то ли плащ, то ли плед. Он лишь немного приоткрывает глаз, чтобы из-под ресниц подсмотреть, и успевает увидеть кончик алого хвоста. Дилюк прямо перед его носом разливает остатки вина из бутылки в два чистых бокала и изящно присаживается перед ним по другую сторону стойки, приспособив составленные друг на друга бочки взамен стула. Несколько мгновений они удерживают взгляд друг друга, а потом Кэйя поворачивает голову на интересную тяжесть на своем плече. Единственный его глаз широко открывается, когда сонливость будто по мановению архонтовой руки уходит. В груди, сдавленной корсетом, замирает дыхание — и, напротив, бешеной пташкой о клеть ребер бьется сердце. Подбитый мехом снежных лисиц с Хребта плащ скреплен на его плече фибулой с гербом клана Рагнвиндр. Вот только вместо рубинов, которые Кэйя однажды приметил в такой же штуке на плече Дилюка, эту инкрустировали настоящими бриллиантами. Кэйя неверяще протянул руку и коснулся распахнувшего крылья сокола. — Ну хоть не серебро, — нервно пошутил он, и Дилюк хмыкнул. — Отец заказал у ювелира на твоё восемнадцатилетие, и поверь мне, просто серебром бы ты не отделался — он планировал делать из звездного. Однако в моё отсутствие Эльзер и Коннор добывали деньги, как могли. Мою фибулу распилили первой, — Дилюк вновь хмыкнул и отвернулся, не глядя подхватывая бокал — навык из светской жизни, который не удалось изжить. — Аделинда им до сих пор не простила ни золота с рубинами, ни звёздного серебра. Сказала, бриллианты выковыривала ножом на кухне перед самым приездом оценщика. Тот выкупил серебро и не подавился — руду с Хребта попробуй достань ещё. Взгляд Кэйи смягчился. — Поэтому эта фибула из белого железа? Однако Дилюк оскорбленно всхрапнул и тут же уставился на него. — Сплав стали, конденсирующихся кристаллов и кристаллической руды, — отчеканил он. — Твоей фибулой можно человека зарезать, если заточить, или расколоть камень, если хоть один бриллиант вместо долота использовать. И молоток иметь побольше, — Кэйя живо вообразил себе такую картину — и рассмеялся, потянувшись к своему бокалу. — Будешь искать, у кого выкупить свою? — поинтересовался он, покачав бокал и полюбовавшись игрой вина в свете ламп. — Сказал же — распилили, — Дилюк качнул головой. — Отцовская осталась — хоронили не в семейном склепе, в спешке. Мундира у него не было, а он всю жизнь больше всего гордился… — Тобой, — закончил Кэйя. — Вернуть тебе отцовский кисет? — в груди все сжалось, однако фибула, последний подарок отца, переделанный братом, вовсе не обязанным завершать дела покойного, была гораздо дороже. Тем более у Дилюка теперь не было и того. — Что он торговец, — поправил Дилюк, сделав вид, что румянца на его щеках не существует. — И нет, не надо. У меня его трубка в футляре лежит. Храни кисет и дальше, — мужчина фыркнул. — Помнишь, он дневник ещё начал словами: «меценат, торговец, винодел». Кэйя улыбнулся и поднял бокал. Дилюк, помедлив, звонко ударил о его — своим. — За мецената, торговца и винодела, — торжественно начал Кэйя, расплываясь в улыбке. — И за сына мецената, торговца и винодела, — педантично перечислил Дилюк, и бросил чуточку торопливо, прежде чем отпить: — С днем рождения, Кэйя. Кэйя заставил себя допить до дна, поставил бокал на стойку и уронив голову, прикрыл глаз, скрывая набежавшую влагу. Наверняка Дилюк сейчас закончит свои дела — и выставит его к чёртовой матери… Хотелось плакать и слоняться по городу в поисках неприятностей. Однако вместо того, чтобы напомнить ему, что таверна закрыта и скоординировать в направлении двери, Дилюк вышел из-за стойки, бросил оставшемуся незамеченным Чарльзу, чтобы вышел и закрыл за ними, а потом потянул Кэйю с высокого барного стула и забросил его руку себе за плечо. — Пойдем домой, Кэйя, — сказал Дилюк, глядя перед собой, и ошеломленный Кэйя торопливо кивнул, с новой силой зажмурившись. Он был безоговорочно и абсолютно, болезненно счастлив. — Пойдем домой, — пробормотал он, и впервые за многие годы обратился без вежливого титула. — Дилюк.