Баллады барда-бродяжки

Кави плакал, стоя перед кухонным очагом. В воздухе пахло сгоревшим маслом. Распахнутые окна выводили в ночь легкую сизость, повисшую в воздухе. Аль-Хайтам моргнул воспаленными от недосыпа глазами и едва успел поймать книгу, соскользнувшую с ладони, хотя половина Сумеру клялась, будто бы он приклеил пальцы к обложке ещё лет десять назад. Нет, то, что Кави мог плакать, не было новостью. Кави вообще-то часто плакал — он был из тех, чье сердце легко ранить, чья порядочность испытывалась на прочность неоднократно, а ещё он был очень впечатлителен и одинаково легко позволял себе лить слезы счастья и слезы горя. Однако чтобы вот так, навзрыд, от злости и самоуничижения, не прячась в комнате — это было странным. Стоило бы обвинять во всем испаряющееся масло. Не получалось. Хайтам отложил книгу подальше и решительно приблизился. С недосыпа у Хайтама было два состояния: мерзнущая мерзость, бессильная согреться, и липкая от холодного пота мерзнущая мерзость. Сейчас было первое, поэтому он приблизился к горячему Кави возле разогретой плитки, и невзначай прижался со спины, опустив ладони на талию. На сковородке, зажаренное до черноты, лежало что-то, напоминающее заготовку для подошвы ботинка. — Я… я все испортил, — пробормотал Кави. — Но все было, как написано в рецепте; продавец сам проверил, что я записал, как надо. Десять тысяч моры, новая порода — на уголь… Радуясь, что Кави его лица не видно, Аль-Хайтам вытаращился на загубленную сковородку и то, что Кави охарактеризовал как «десять тысяч моры». О, Хайтам многое мог бы сказать. Он мог сказать, что на десять тысяч можно купить четырёх яков, а на остаток моры от торгов заказать их постричь, выдоить и разделать. Он мог бы сказать, что во всем Тейвате яки были всего одной породы. Меховые, одновременно с этим молочные гиганты были настолько хороши, что их приходилось транспортировать в Ли Юэ и Натлан для разведения. Никому бы даже в голову не пришло что-то там выводить и потом пускать просто на мясо. Мог сказать: Кави, тебя снова обманули и ты повёлся, как мальчишка. Судя по рецепту на столе, тебе продали кусок умирающего от старости яка, и чтобы скрыть, что это вонючее ячье мясо не прожуешь, потому что оно жёсткое, и, собственно, вонючее, тебе надиктовали самый вернейший способ убить твою покупку, чтобы она не убила тебе вкусовые анализаторы, и взяли за это десять тысяч. Но вместо этого Аль-Хайтам сказал: — Ничего страшного. К полудню сходим с тобой на Большой базар вдвоем, и я помогу тебе с покупками. Кави — покрасневший нос, опухшие глаза, в кровь искусанные губы — повернулся в его руках и уткнулся лбом в плечо, прижимаясь. — Хорошо, — пробормотал он. — Тогда я пока тут прибе- — Оставь на утро, — перебил его Аль-Хайтам и легонько коснулся горячего лба губами. Его собственное тело, согретое чужим теплом, как раз решило, что холодный пот поможет ему выжить. — Замачивай это все и ложись спать. — Но… — Я настаиваю, — вновь не дал ему договорить Аль-Хайтам, потому что и так знал, какие мысли крутятся в его голове. Про десять тысяч, про то, что он даже мясо пожарить по инструкции не может, про собственную безрукость. У Кави даже мыслей не было, что дело может быть не в нем. Понурый Кави ушёл. Аль-Хайтам потёр глаза кончиками пальцев, потом подошёл к раковине, плеснул водой в лицо, похлопал себя по щекам, не вытираясь. Открыл ещё два окна с другой стороны коридора, и сквозняк наконец-то ворвался в помещение, слизав прочь зависшие в воздухе запахи случившейся кухонной трагедии. Осмотр сководки подвел к неутешительному выводу, что над мытьем можно не стараться. Хайтам небрежно опустил в ведро с дождевой водой следы несбывшегося ночного ужина вместе с железом, к которому его приплавило. Подумал, не отправился ли Кави спать голодным в качестве наказания, и поставил на плиту большую турку, доставшуюся его бабушке от ее дедушки. Добавил дровишек на угли, отмерил с вечера намолотый кофе в закипающую воду, а на соседнюю плитку опустил взятый в обед и не съеденный тахчин — времени раньше полуночи не было с ним разобраться. На запах кофе и тахчина из темноты спросили знакомым голосом: — А к вашему ночному бдению над плитой присоединиться можно? Аль-Хайтам, ничуть не удивлённый, обернулся. Сайно, сидя на их окне ногами наружу, выглядел ничуть не лучше Аль-Хайтама. Синяки под глазами, будто туда уже налили кофе; смуглая кожа имела какой-то нездоровый вид — секретарь по себе определил тот же липкий холодный потец, мучающий желанием содрать с себя все вещи и просидеть в ближайшем пруду половину ночи, ловя ночной ветер щеками. — К бдению над столом лучше присоединись, только через дверь, там хоть ноги есть чем сполоснуть. Сайно фыркнул и спрыгнул с окна, чтобы через две минуты появиться снова. — Кавех работает? — оттеснив Хайтама от турки, Сайно взялся колдовать над кофе, как умеют только пустынники — что-то добавлял из приправ, ориентируясь только на обоняние, помешивал, следил за пеной, постукивал ложкой. — Кавеха обидели, но он сам пока не в курсе, — коротко сказал Хайтам. — Мой кошелек через него обидели на десять тысяч, и все бы ничего, будь мясо хорошим, однако судя по рецепту, оно изначально было обречено, и хорошо, если просто из старого, а не из больного животного. Предлагаю тебе лечь в гостевой, а утром тебе совершенно случайно станет нужно за покупками с нами. Сайно смог бы приготовить суп из скарабеев и выдать его за авторское блюдо с изумительными национальными подтонами, заставив сожрать даже самого брезгливого дегустатора — просто из чувства национальной гордости. Это была бы его лучшая шутка, по мнению Хайтама, вот только с друзьями он так не шутил, перебиваясь каламбурами. Говорили, что когда матры хотят ускорить допрос, они выходят из камеры и оставляют приоткрытым звуковое окошко — шутки Сайно были страшнее иголок под ногти, особенно когда шли одна за другой и подкреплялись не только внимательным заглядыванием в глаза, но и многочасовыми объяснениями тех юморесок, над которыми не посмеялись. — Беру взятку кофе и тахчином. Кофе половину, тахчин треть, — подумав, быстро определился Сайно. — Кавеху кофе не полезно — если выпьет, будет мандражировать, пока не выспится. Хайтам безропотно снял с сушилки доску и быстрыми движениями нарезал овощи и пару фруктов, компенсируя небольшие порции тахчина. Добавил для Кави воды, заставил поднос. В гостиной остановился. Если Кави уже уснул — нет смысла дергать. Если не уснул — завтра обидится, что Хайтам ничего не сказал о Сайно в доме. Поставив поднос на стол, Аль-Хайтам бесшумно прошел к чужим комнатам и постучался. Свет в спальне горел, и Кави открыл спустя пару шорохов. — Сайно здесь. Выйдешь ужинать? — привалившись плечом к косяку, Хайтам отметил, что Кави опять плакал. — Да нет, я, наверное… — в животе у блондина выразительно заурчало. — Я наверное сначала переоденусь в домашнее, — протараторил покрасневший Кавех и поспешно закрыл дверь прямо у Хайтама перед носом. Тот дернул уголком губ и отправился обратно, чтобы накрыть стол в гостиной. * Следующим днем один торговец на Большом базаре нежно зеленел, пока Сайно с самым серьёзным видом инспектировал его прилавок и проверял разрешения на торговлю, там и тут вставляя искрометный комментарий, разве что не обнюхивая продаваемое. Рядом толкалась ещё пара доверенных матр, из тех, кто способны по прожилкам определить возраст яка, а так же с какой части тела мясо было добыто. За их плечами Аль-Хайтам, подложив под лист новенькую сковороду, терпеливо дописывал письмо-инструкцию, пользуясь отсутствием рядом Кави, который живчиком терся возле прилавка со специями. Надо было бы посмотреть, что ему там сватают, потому что терпеть в доме очередную мистификацию товара, исчезнувшего на заре эпохи Дешрета, не было никаких сил. «Десять тысяч — это пополняемый счёт, из которого оплачивается каждая покупка у вас господина Кавеха. Ваше мясо и рецепт его приготовления так понравились матрам, что теперь сам генерал планирует обедать у него вашим мясом каждый день. Настоятельно рекомендую контролировать качество выставляемой на витрину продукции, чтобы другие матры не приходили закупаться к вам целыми взводами. И откорректировать рецепт, который вы продиктовали — на сумерских плитках он существенно искажает итоговый результат блюда в худшую сторону. Позаботьтесь об этом, чтобы все стороны остались довольны. Искренне ваши, генерал махаматра Сайно и исполняющий обязанности мудреца, Аль-Хайтам.»