Баллады барда-бродяжки

Аль-Хайтам никогда не считал себя настоящим трудоголиком. Так, мелькнуло — падающий звездой, полетом небесного тела — в самом начале его карьеры, и прошло. Тому, чему жизнь учит, заставляя давиться своей же кровью, пренебрегать не позволено никогда более. Хайтам всю жизнь занимался самообразованием, и уговаривать его помнить и применять уроки было не нужно. Да и некому. Нездоровые тенденции обычно быстро начинают давать о себе знать, и только абсолютные упрямцы вроде Кавеха предпочитают снова и снова наступать на одни и те же грабли. Аль-Хайтам мало в чем мог быть «как все» и уж точно ни в чем не мог быть «как Кавех». В один прекрасный день, это помогло ему вернуться на тот путь, которым он следовал годами. После, Хайтам об этом не жалел ни дня. • Ему было девятнадцать, когда он выпустился. У него не было громкого прозвища вроде «светоч Кшахревара», было — ножом в спину, подножкой на пути — «душнила из Хараватата», а выбор дальнейшего пути не имел ни одной пересекающейся с творчеством линии. Аль-Хайтам не был разговорчивым светловолосым красавчиком с тугим кошельком, чтобы за ним толпами бегали поклонницы, и характером ничуть не походил на большинство старших соучеников, щедрых — лицемерных — в своем стремлении заработать блестящую репутацию. На младших, конечно, он не походил тоже. На него в бытность младшим вообще имели тенденцию жаловаться, что порождало сентенции от наставников в неограниченном количестве. Позже его нежелание и дальше выслушивать, вылилось в совместный проект. Хватило одной попытки, чтобы печальный итог только подтвердил правило и показал наглядно бессмысленность усилий — гениев никогда не было много; таких, как Кавех, больше не было вовсе. Если не сложилось и с Кавехом — стоит поберечь силы. Никого иного он бы и терпеть не стал. Аль-Хайтам был сам по себе большую часть жизни, и встреча с тем, кто был настолько противоположен ему, лишь больше замотивировала его идти своим путем. В конце концов, только так и возможно обрести собственную личность, отыскав ее в глухих завалах внутри себя. Кавех, даже если не пришёл к той же мысли, бессознательно точно сделал тот же выбор. Они остались «друзьями» — по мнению Кавеха. Ответить самому себе, кем же они были — и остались — Аль-Хайтам так и не сумел. • Аль-Хайтам никогда не считал себя трудоголиком. Стыдно вспомнить, как только будучи назначенным на должность секретаря, он вникал в дела, посещал собрания мудрецов и кропотливо записывал самые уникальные тезисы. Даже если для него они звучали, как полный идиотизм, гранича с белым шумом. Однако он желал понимать эту кухню и впервые прикладывал силы, чтобы ассимилироваться. В рабочее время он терпеливо правил чужие заявки и давал советы, которые никто не ценил: заявители предпочитали перекладывать хлопоты на его плечи, и без подсказки таблички — помнить не помнили, как его зовут. Кошмаром в первые дни стало открытие, что выйдя из приёмной, просители резко забывали, как выглядит новый секретарь — мерзкий характер и броскую внешность Аль-Хайтам обрамил шипами из собственного достоинства немного позже, а тогда он ещё носил форменные одежки и скрывал, что как любой нормальный житель, покидающий зону безопасности размером с город, умеет махать мечом. Ему было девятнадцать. Среди посетителей дома Даэны он был лишь еще одним телом в форме младшего помощника Мудреца, силящимся найти свой путь: должность должна была стать отправной точкой для следования плану… но план накрепко увяз в быте. Аль-Хайтам с изумлением начал ловить в спину косые взгляды младших учеников, презрительно шепчущих, что очередной разрекламированный гений и талант оказался лишь галькой в составе сотен таких же. Невольно вспомнилось: о Кавехе шептались так же. Только если тому громкие титулы льстили и поднимали невеликую самооценку, а шепот ранил расправленные крылья, то Аль-Хайтам к признанию своего гения относился прохладно — весь его гений был плодом сотен, тысяч книг, жадно прочитанных и обдуманных в тишине комнат любимого дома. Несправедливость грязью осела на разуме. Обижаться на незнакомцев Хайтам не считал правильным, но он и гадости о ком-то в спину не одобрял. Он что-то делал не так. Что-то не сходилось — самосохранение окружающих обычно было на уровне повыше. Но что же было не так? Ожидай его дома, как и прежде, бабушка, она бы дала ему дельный совет. Однако бабушки уж два года, как не стало, а потребность в разговоре по душам встала, как никогда остро. Аль-Хайтам день за днем полз домой затемно, не чувствуя ног, не понимая, что он делает не так, почему каждый день похож на попытки выбраться из зыбучих песков и откуда эта спесь у окружающих, будто он и не человек больше. Ответов не было. Времени остановиться, сесть и подумать — тоже. Круг замыкался опять и опять. • Очередную ночь он встречает уходом с работы глубоко за полночь, последним из всех — вот уже сколько он не слышал даже шагов дежурящих стражей. Голова кружится — с утра он успел лишь выпить кофе, прежде чем приступил к выполнению своих обязанностей. Потом — все слилось в пеструю карусель образов и голосов. Непрочитанные книги, отложенные на край стола двое суток назад, лежали под рукой, а выглядели так, словно попытка взять их обернется торможением на грани бездонной пропасти: так обнажались в песчаные бури древние руины и храмы, куда падали незадачливые исследователи, и пропадали без вести, потерянные для спасателей вместе с виновниками одержимости, вновь засыпаемые песком. Аль-Хайтам чувствовал, что до его падения совсем даже не на дно, а в банальный обморок, осталось совсем немного. Дома давно уже не было никакой еды, кроме кофе, идти в таверну Ламбада у него просто не было сил, а «Пуспа» закрывалась на ночь и открывалась с рассветом, до которого еще предстояло дожить. Его кто-то окликнул из темноты, и он дернулся, слишком погруженный в свои мысли. К голове прилило, потеплело. Он старательно сморгнул с глаз черных мушек, мешающих ему рассмотреть окликающего, и едва не простонал: из темноты на него уставилась огромная шакалья морда с подсвеченными энергией электро глазами, и Аль-Хайтам с мрачным юмором подумал, что все напившиеся этой ночью просто обречены не сохранить таковое состояние до утра. — Аль-Хайтам, — снова позвали его, и в сдержанном голосе генерала махаматра он различил едва заметные нотки тревоги. Потрясающе, с учетом того, что знакомы они были весьма символически, по паре сданных и принятых отчетов для верховного мудреца. — Чем могу помочь? — отозвался тот, прикладывая к лицу руку, стараясь остановить кружение. Пришлось сосредоточиться еще и на своих ногах: то, как он переступал на месте, угрожая в любой момент свалиться, лучше всего выдавало, насколько он на грани. И ещё неизвестно, как выглядит со стороны: то ли он пьян, то ли еле на ногах держится. — Не хочу тебя расстраивать, но это я должен у тебя такое спрашивать, — генерал отчетливо хмыкает. В темноте слышно, как его босые ступни ступают по холодному камню, когда он подходит. Аль-Хайтам отстраненно подумал, что очевидные признаки догматических верований и традиционализм генерала, совершенно не мешали ему быть эффективным специалистом в своей сфере- Даже это в его голове звучало, как текст для чьей-то характеристики в личное дело. Хайтам дергает губами, собираясь спросить, чего генерал от него хочет… А потом открывает глаза непонятно где, прерывисто вздыхая. Под спиной у него жесткая койка; не казармы, но что-то близкое. Незнакомый потолок над ним утыкан самодельными крючками из проволоки, на некоторых подвешены пучки сушащихся трав. В воздухе плывет запах приправ — перец, сумах, розмарин, тмин и базилик — и Аль-Хайтам понимает, как сильно к этому букету не хватает запаха мяса. Он голоден, голоден так, что кружится голова, но у него нет сил, и он лишь тяжело вздыхает. — Очнулся? — моментально высовывается из-за дверного косяка белесая голова, и Аль-Хайтам, рефлекторно скосив глаза на движение, тут же закрывая их и сглатывая тошноту. Он боится открывать рот, но в основном чтобы не ляпнуть, что без шапки и плаща, мелкий и юркий, поджарый словно лисица, генерал перестает внушать. Это забавно, Аль-Хайтам до этого как-то не обращал внимания, что генерал ниже него — того всегда окружало такое ощущение, что он казался если не выше, то как минимум равным. Что-то звякнуло, бесшумный шаг босых ног стал слышен лишь раз — напольная доска выдала чужой вес пронзительным скрипом, от которого Хайтам вздрогнул. Потом ему под затылок нырнула ладонь, и Хайтам обнаружил, что в этой зоне обзавелся шишкой — та заболела и эта боль разлетелась по голове волной, пробираясь надежно глубоко в череп. — Я сделал тебе травяной отвар для восстановления сил и борьбы с головокружением, — сказал генерал махаматра. — Еще у меня тут зерна граната и вино, чтобы запить отвар. Понимаю, что сочетание так себе, но меня не было дома две недели, и из еды ничего, кроме граната, который вырос возле дома, и вина. Если ты из тех, кого сшибает с одной рюмки — ничего страшного, но залью я в тебя все это в любом случае, — сообщает ему молодой мужчина, и Аль-Хайтам открывает для себя много нового. Генерал махаматра — «просто Сайно, генерал Сайно звучит ещё хуже, чем просто генерал — я не собираюсь терпеть это в своём доме» — не только знает, как Аль-Хайтама зовут, но и знает, как позаботиться о тех, кого «до ручки довели эти паразиты». Он не терпит попыток отбрыкаться от заботы и с солдатской простотой приводит в порядок свалившийся ему под ноги «подарочек». Сайно поит его отваром, и это унизительно, когда противно теплый — ужасно горький — отвар вливается ему в рот пиала за пиалой, и мужчина как маленькому вытирает ему то, что не хватило сил проглотить, царапучим полотенцем. Аль-Хайтам знает, что подарит этому человеку, если в будущем случится вернуть оказанную услугу, но сейчас от чужой заботы у него немного саднит подбородок, намекая, что бритье утром ему уже не светит. Во всяком случае, если он не планирует заработать себе раздражение на половину лица. — Ничего, — ободряет его Сайно, осторожно укладывая его голову обратно на подушку и тут же подсовывая под нее вторую. — Сейчас тебя перестанет мучить слабость, мы наедимся граната и выпьем вина, и все станет хорошо. Потом ты поспишь, а завтра выходной, и мы будем завтракать настоящим пловом с мясом, изюмом и нутом, я напою тебя настоящим кофе, а не тем безобразием, что тут выдают за кофе в половине лавочек. Ты окончательно придешь в себя, а потом отблагодаришь меня бутылочкой вина, и я буду знать, что больше никогда не встречу тебя, похожего на неупокоенного духа-студента, умершего от переутомления в доме Даэны и теперь бродящего вокруг Академии. Аль-Хайтам предпочел бы амнезию, а не этот стыд, но в открывшийся рот ему засыпают гранатовые зерна, и у него вдруг под закрытыми веками вскипают слезы — это самый вкусный гранат в его жизни. Желудок, соглашаясь, мгновенно начинает завывания, чувство голода, атрофировавшееся в незапамятные времена, воет пустынной собакой в ночи. Сайно, с улыбкой, мягким голосом, никак не соотносящимся с репутацией, убеждает, что нет ничего постыдного в том, чтобы принять помощь. Хайтам, который никогда ни с кем не дружил, и только Кавеха еще как-то соотнес с определением из книг, думает, что в его жизни, одна только бабушка стала бы заморачиваться с тем, чтобы почистить ему гранат на зерна, и ему очень хочется оспорить это «ничего постыдного». Сам он точно не стал бы подбирать кого-то, с кем едва знаком, и тащить к себе домой, чтобы разделить на двоих последние припасы — у него даже гранатового куста у дома не было, и отвара он бы не сварил, а пожевать молотый кофе — это вообще не поможет, никому, никак, ничем, ни от чего. Эти мысли почти толкнули его в непроходимое отчаяние. Бабушки не было рядом так давно, и он скучал по ней, как всякий ребенок скучает по единственному близкому существу. Да, он вырос, — она вложила в него все, что могла вложить, сделала так, чтобы он никогда не оказался похож на собственного отца, никогда не оказался фигурой трагедии. Однако он скучал по ее ненавязчивой заботе, по плову и запаху крема от маленьких сморщенных рук, гладивших его по голове. Это был так давно, будто в другой жизни, но он до сих пор помнил, и этот запах приходил к нему во сне. Глаза защипало с новой силой. — Мне надо на работу завтра, — сообщает Аль-Хайтам, и это первое, что он вообще говорит — и последнее. Сайно бескомпромиссно вливает в него вино, прерывая попытку в рефлексию, и мысль, что это самое вкусное вино, которое он только пил, вновь приходит ему в голову. Аль-Хайтам ловит себя на том, что гораздо охотнее цепляется за чужое запястье, медленно осушая винную рюмку и с удовольствием ощущая разбежавшийся по телу жар. — В таком состоянии работа вредна для жизни, — ворчит на грани слышимости Сайно, и Хайтаму хочется горько рассмеяться. Когда он открывает глаза в следующий раз, то понимает: вино явно было либо самым необходимым компонентом, либо совершенно лишним. Рюмка гуляет в крови, но у него не болит голова и не мучает шишка на затылке. Он самостоятельно садится, потом самостоятельно встает, и выходит из комнаты, заглядывая в чужие комнаты и чужую жизнь. На кухонном столе он находит бутылку домашнего вина с забавной запиской-инструкцией об употреблении рюмки ежевечерно, целую кастрюлю тахчина — он мог поклясться, что вчера Сайно угрожал накормить его пловом — и записку, что генерала срочно вызвали на службу, поэтому он будет рад встретиться поболтать, но позже. Аль-Хайтам, выспавшийся и собранный, как давно уже ни было, смеряет оставленное ему богатство задумчивым взглядом, и пожимает плечами. Он с удовольствием завтракает, находит, из чего заварить себе чай, а потом моет за собой посуду и уничтожает все следы своего присутствия — забирает вино, опускает в холодовую тахчин и удаляется, не дожидаясь возвращения хозяина — потому что это подразумевалось. Ответ на вопрос «что делать?» рождается сам собой, когда Аль-Хайтам отправляет посыльного с запиской, что приболел и в свой выходной день просиживать задницу на работе не будет. Даже ради похвалы и одобрения всей Академии и остального человечества. Вместо этого он с удовольствием высвобождает давно и надежно сведенные усталостью плечи из форменных одежек, отыскивает в библиотеке книжку, которую откладывал уже месяц и… садится в гостиной, чтобы неторопливо и со вкусом почитать то, что давно хотелось, а не то, что завтра из его измученной тушки попытаются выпотрошить в Академии, проверяя на соответствие занимаемой должности. Так спустя всего несколько недель Аль-Хайтам перерождается из «какого-то-мальчика-на-побегушках-секретаря» в «того самого чудовищного зануду», каким его и воображали до той поры. Он перестает сдерживать свой неуживчивый характер, оборачивая его себе на пользу, и… Становится самым предпочтительным кандидатом на должность Великого мудреца спустя еще десяток лет, незаметно переступив через признание себя хербадом и совместив руководство Академией и управление Харавататом до тех пор, пока профессор Фарузан не примет на себя часть обязанностей мудреца Хараватата. Когда прочие мудрецы даже спустя полгода не определяются с разрешением возникшей проблемы, продолжая затягивать собрания, Аль-Хайтам понимает: цирк пора заканчивать. Еще спустя два дня Дендро Архонт впервые в своей жизни на себе испытывает всю меру головной боли управленца, который не желал себе никакой власти; при этом она всерьез задается вопросом, как ее детище превратилось в такой геморрой. А Аль-Хайтам отправляется в крайне долгое и плодотворное путешествие в недра собственной библиотеки, и отказывается покидать ее до тех пор, пока не отгуляет все отпуска, накопившиеся за почти десять лет беспрерывной работы. За её дверью его сосед Кавех ворчит, что Аль-Хайтам — тиран и деспот, но все равно с наступлением темноты накрывает ужин в гостиной на двоих. Потому что это то, что вполне могут сделать друг для друга друзья. Даже если они, может быть, давно уже стали друг для друга кем-то ещё.