Баллады барда-бродяжки

Фонтейн пережил многое. Суд Небесного престола, Эгерию, Фурину, смерть Фокалорс, Всепожирающего нарвала, века людских исчезновений от соприкосновения с водой Первозданного моря, затопление региона, которого не могло быть, но которое немыслимым образом случилось. Ризли перебирает архив четырехсотлетней давности и натыкается на портрет — чуточку подогнанное под время и звание капитана, на него смотрит лицо, которое могло бы принадлежать его отцу, его брату или ему, качайся Ризли меньше. Капитан Вотрин, ставший мучеником при жизни и сделавшийся святым после смерти, смотрит на него прямым взглядом, и Ризли неприятно видеть его лицо. Есть люди, как Вотрин и Ален Гильотен, память о которых преследует на каждом углу — в достижениях ученых, в тактиках дворца, в бумагах, которые ветер бросает под ноги. В секретах, которые возвращаются через пятьсот лет и бьют свидетелей под дых. А есть кто-то вроде Ризли. Пусть он и первый герцог крепости, получивший титул за то, как управляется с делами, вместо череды управляющих сделавшийся владельцем собственного куска территории со своими правилами и законами — это еще ничего не значит. Пройдет сто лет, сменится череда управлявших крепостью после его смерти, и максимум, который он получит — это фотография в укромном уголке с нечитаемой надписью, затертые опечаленными мелюзинами, да традиция пить чай каждый вечер — единственный напиток, который в купонной столовой всегда будет выдаваться бесплатно, потому что так указано в его завещании. Дело Ризли будет храниться в архиве, как и прочие, но запросить его на прочтение пожелает разве что один только месье Невилетт — бессменный владыка канцелярии и тонны бумажек, разобраться в которых без доли опыта не сумеет никто, Ризли не принесет ему за собой ни тайн, ни загадок. Из-за бессменности юдекса и архонта, дворцу Мермония нет смысла уничтожать какое-либо бумаги, но из-за этого же встает острая проблема их хранения. Когда потомки желают закончить бесславные начинания предков, они частенько предпринимают шаги по уничтожению памяти о прошлом — как итог, за минувший месяц совершенно «случайно» сгорели два архива за разные периоды. Из плюсов — неимоверное количество свободного места, из минусов — меры безопасности приняты беспрецедентные, и в Меропид вынуждены посадить тридцать человек за печатные машинки, создавая дубликаты утраченных материалов. Еще столько же обещали прислать из дворца Мермония. В крепости вообще нет проблем с хранением данных. Здесь живут и умирают, и все заслуги и прегрешения превращаются в выписку, бережно хранимую подальше от людских глаз. Сюда же стекаются дубликаты протоколов и расследований, все решения суда за последние четыреста лет. Вероятность случайного пожара в месте, где откачивают воздух, не просто мала — она стойко держится в зоне минуса. Ризли помнит, что некоторые заключенные сами по себе являются исторической ценностью и в чем-то ископаемыми, потому что Катерпиллер, мальчик, которого нет в базе данных, был мальчиком еще в тот год, когда в Меропид заперли самого Ризли. Они даже были соседями, и странности, начиная с устаревшей манеры речи, не просто бросались в глаза — они падали под ноги, заползали в уши и преследовали днями напролет. Повзрослев и разобравшись во всем, он перестал искать отдалившегося знакомого, не желая мешаться и на чужих глазах становиться историей о бездарно прожитой жизни. Но все равно старался следить, чтобы загадке крепости не докучали. Появление того карьериста — вроде бы его звали Ноай — Ризли пропустил, и сожалел об этом наравне со злостью — крепость Меропид всегда была открыта на вход и выход для живущих в поселении, уже отбывших свой срок; в ней запрещено было заточать без следствия и суда тех, кого не оказалось в числе заключенных по бумагам, однако маленьким детям в ней нельзя было находиться чисто из соображений опасности для их здоровья — дети без солнечного света умирали, как цветы. Преступления детей всегда старались низвести до нарушений и реабилитировать их посредством труда. Дело Ризли было самым громким за столетие и потянуло за собой развал попечительского отдела, породив прецедент — мужчина надеялся, что его дело так и останется самым громким, колыхая своим существованием все надзорные органы год за годом. За двадцать лет жизни под водой, он так и не смог раскаяться в содеянном, сожалея лишь о том, что не успел спасти, защитить и предотвратить; все понимания, но ненавидя взрослых, которые вместо него должны были спасать, защищать и предотвращать, а не ждать, когда очередной сирота ценой собственного рассудка, жизни и здоровья, совершит акт правосудия в собственном понимании оного. Ноай пытался протащить в Меропид законы, по которым крепость не могла функционировать, которые подвергали опасности маленького человечка, родившегося в этих стенах, и Ризли продержал его в карцере полгода, прежде чем выпнуть на поверхность с пометкой «к несению службы не годен» на документах. Чудо, что та девочка, Лануар, которую опекало столько людей, не пострадала на производстве. В чуде по имени Сиджвин, закармливавшую подопечную витаминами, Ризли никогда не сомневался. Он забирает личное дело и фотографию в свой кабинет — дела на поверхности таковы, что вскоре кто-то придёт рыться в его архиве, ворошить скелеты прошлого и копаться в исподнем неимоверного количества поколений здешних заключенных. Не стоит оставлять преступникам возможность похитить историческую достопримечательность — не в пору его управления крепостью здесь случится первый инцидент с ценными бумагами. Даже если у него самого эта ценность вызывает сильное желание бросить ее в костер, кто-то может расстроиться утраченной ниточке к памятным событиям.

•

Ризли бросает пожелтевшую папку в свой ящик и закрывает на три замка: всем известно, что в верхнем ящике герцог хранит свой драгоценный чай, и лезть в него — чистой воды самоубийство. Не потому что пропаже содержимого Ризли расстроится, а потому что кража в стенах тюрьмы у ее начальника — это способ намотать себе лишний срок, потратить время в карцере без особой пользы и потерять шансы на реабилитацию. Вотрин своим видом портит герцогу каждое чаепитие, но постепенно мужчина дочитывает дело, и думает, что страсти в Фонтейне всегда бушевали нешуточные. Скажи сегодня, что мелюзина кого-то убила, и к гипотетическому трупу добавится реальный труп сплетника. Попроси Сиджвин помощи с трупом, и половина крепости Меропид спрячет армию трупов ради милой старшей сестры, да так качественно, что никто никогда не докажет их существование вообще. Ризли понимает, что тогда это была чистая политика, но, что хуже, он хорошо понимает Вотрина — и на какую жертву пришлось пойти юдексу, чтобы сыграть выданными картами. Цена брожения умов — три смерти и одна загубленная жизнь. Дорого по любым меркам. Партия была разыграна блестяще, но мысли, что Невилетту пришлось разбить себе сердце для вынесения этого приговора, не покидали. Сообразительных мелюзин вроде этой Кэрол и Сиджвин, Ризли видел не много. Ужасно, что у дела не случилось хорошего конца, без жертв и мести виновникам случившегося. Опять же, в нынешней крепости многое было заложено Вотрином, прописав его словами половину существующих уставов и правил для заключенных — для сравнения, Ризли надписал или переформулировал всего третью часть от существующих текстов. Герцог неохотно сравнивает свою хитрожопость с благородством этого добровольного изгнанника, основоположника справедливого наказания несмотря ни на что, когда его целуют в макушку и запах дождя разливается в воздухе. — Изучаешь дело Вотрина? — глубокий голос Невилетта заставляет гудеть кости и подогревает кровь. — Пытаюсь не думать, что любить сидельцев по статье благородных убийств стало частью твоего вкуса, — кисло откликается Ризли не успев подумать, и тут же прикусывает язык, понимая, что скандалит и выказывает ревность к четырехсотлетнему мертвецу перед лицом пятисотлетнего судьи. Вот только Невилетт отвечает глубоким смешком. — У Вотрина была невеста, которая разорвала все связи после этого дела. Любить я мог кого угодно, но Вотрина мог только уважать, в том числе его выбор дальнейшего пути, — Невилетт кладет ладони на плечи герцога, мягко разминая напряженные плечи мужчины, и тот остро сожалеет, что на юдексе перчатки — хочется в качестве извинений прижаться губами к тонкой коже запястий. — Он выбрал остаться здесь, в крепости, на всю жизнь, когда срок заключения закончился, и быть на своем месте, потому что путь возвращения на работу в Фонтейне для него был закрыт, а жить без цели он не умел. Их помолвка все только усугубляла, и он отказался от нее без сожалений, — Невилетт смотрит вдаль, поднимая в памяти драму ставшую всеобщим достоянием — и ту, что развернулась подальше от чужих глаз. — Девушка не виновата, что её жених стал ненадежным выбором, хотя казался отличной партией, — откликается Ризли, слушая голос юдекса, как зачарованный — и все более разочарованный Вотрином, как романтической фигурой. — Она была в своём праве… — заключает герцог, ластясь к чужим ладоням, но Невилетт снова негромко смеется. — Его невеста переехала и на новом месте прикинулась молодой вдовой. Родила двоих мальчишек спустя меньше чем восемь месяцев после завершения дела — леди Фурина была в восторге и планировала воссоединение семьи любой ценой, но я не позволил ей превратить эту жертву в скандал и новый виток мщения уже новорожденным младенцам. Дворец скрыл правду, выплачивал девушке пособие как потерявшей кормильца на службе — анонимно, конечно же — и она прожила спокойную жизнь вдали от Кур-де-Фонтейна… Один их сын женился на дочери торговца и вошел в их семью, другой навсегда покинул регион, отправившись в Сумеру и став учёным. Прошло четыреста лет, и вот передо мной прямой потомок Вотрина — с его ценностями, с его идеалами, только вот если сам Вотрин приобрел их будучи воспитанным для военного дела, то ты… — Невилетт вздыхает. — Ты гениальный манипулятор в замкнутом пространстве, вроде Меропид, взрощенный этой средой вопреки царившим здесь порядкам. Я почти не помню иных управляющих, но ты — совсем другое дело. Невилетт оглаживает чужую челюсть ладонями и заставляет Ризли запрокинуть голову. Четыреста лет разбавили кровь до капли, но эта капля сыграла в Ризли по полной. Да, у него чужая фигура и никто никогда не видел его со стрижкой короче этой, но Невилетт ещё помнит, что с ним делают зачесанные волосы и мундир. Что ещё важнее — он знает, чем живет эта душа, и она до боли в своей сути напоминает того, кто давно стал историей. — Я похож на него? — спрашивает Ризли, когда молчание затягивается, и Невилетт склоняется, целуя его в шрам на скуле. — Не более и не менее, чем любой другой житель Фонтейна, — искренне признается юдекс, и глаза Ризли широко распахиваются. — Не играйте со мной, месье, вы только что назвали меня прямым потомком Вотрина, — мрачно говорит герцог, но Невилетт с умилением констатирует, что сейчас мужчина похож на насупленную мелюзину. — По духу и идеалам, — напоминает Невилетт. — Я не следил, что сталось с его кровью за эти столетия, ваша светлость, судьба его сыновей — чистая правда, но я не знаю, в ком и в какой мере течет его кровь ныне. Вполне возможно, что четверть жителей Фонтейна могли бы похвастаться шестнадцатой частью его наследия, отслеживай они такую мелочь. Невилетт не говорит, что либо старость касается его разума, либо он готов поставить деньги, что Ризли действительно прямой потомок Вотрина. Увы, история циклична, дракон влюблен, а шансы избранника на кровное родство с давней симпатией совсем не нулевые. И это Фонтейн не тонет в философии перерождения. — Иногда то, что я безродный сирота, действительно мешает мне крепко стоять на ногах, хотя я давно не мальчик, — после вновь затянувшегося молчания отзывается герцог, и уже сам тянется рукой, чтобы попросить Невилетта наклониться ниже. Юдекс с радостью исполняет такую мелкую просьбу ко взаимному удовольствию. Они коротко и целомудренно целуются, и Ризли расслабляется окончательно, переставая морочить себе голову вопросами, на которые не получит ответа. Соврал ли Невилетт или нет, а он — это он, и никакие гипотетические родственные связи с Вотрином не изменят его сиротства, а значит и того, что от него отказались, и гипотетические родственники не сумеют примазаться к его успехам и невеликим достижениям в жизни, если вдруг возникнут из небытия — хотя куда уже лезть, Ризли скоро стукнет четвертый десяток. Невилетт отпускает чужую голову и опускает взгляд с портрета давно мертвого человека, чтобы вновь посмотреть на живого. Иногда он думает, не его ли эгоизм способствовал тому, что в тридцать четыре Ризли до сих пор не был женат и не имел детей. Но потом он замечает, что морщины не мешают герцогу выглядеть на двадцать восемь, и в его душе вновь зажигается надежда, что владыка Ли Юэ в своих письмах не врал, и избранники драконов живут дольше обычной человеческой жизни, если не подставляются намеренно. «Обмен телесными жидкостями с теми, кто по своей сути немногим ниже божеств, отвращает старение, — писал невиденный, презренный временами, но такой сильный, знающий и опасный собеседник. — Но если ихор, кровь богов, для людей — яд, то слезы, слюна и семя, как дар любви, способны существенно отложить старость и смерть.» Фонтейн годами купается в слезах Гидро дракона, но истинных слез в том потоке воды — не много. Ризли же не по разу обласкан с головы до ног, и Невилетт искренне надеется, что старый захчатчик прав. Юдекс десятилетиями носил в сердце нежность к тому, с кем с самого начала ему не было общей судьбы. Но теперь все лишь в его руках. Ризли в его руках. Новый поцелуй сладок, глубок и немыслимо тягуч.