Баллады барда-бродяжки

— Фонтейнская мода ужасна, — сообщает Кави вместо приветствия, едва запрыгнув в экипаж. Аль-Хайтам даже глаз не поднимает от книги, но уголок губ у него дергается. Снаружи, пыхтя, под крепкое словцо наемник из Бригады Тридцати забрасывает чужой багаж на крышу. Заслышав это, причитающий Кавех высовывается в окно и начинает ему выговаривать, донося до всех желающих послушать, что в его чемоданах все сплошь «хрупкое» и «бьющееся». Аль-Хайтам остается созерцать книгу вне чужого взгляда, но на самом деле его глаза уже почти полминуты с интересом рассматривают узкие штаны, подпоясанные кокетливым ремешком с шелковыми концами, завлекательно болтающимися от пояса и почти до колена — Хайтам уверен, что эти шелковые кусочки могли бы стать парой носовых платков, не распорядись судьба иначе. Еще более завлекательно выглядит только частая шнуровка тонкой нитью вдоль бокового шва развратных штанов, а уж сапоги с тупыми округлыми носами, блестящие кожей… Аль-Хайтам облизывается и переводит взгляд выше. Жалобы Кави понятны: его любимая сорочка забрана под корсет. Матушка архитектора мало не силой обрядила его в новенькие вещи от госпожи Тиори, и не будь это предметом повседневной носки в Фонтейне, Кавех увильнул бы. Но даже в том, как жестко у Кави затянут корсет, формируя изящную талию, в том, как шнуровка завязана в бант — во всем чувствуется любящая материнская рука.Потому что даже в корсете Кави почти свободно дышит, и Хайтам уверен, что может засунуть под край два пальца, а если развяжет бант-насмешку и сам потянет шнур — Кавех сделается тоньше минимум вдвое. И при всем при этом, еще Кави напоминает подарок, упакованный с любовью. Для одного не оглашаемого вслух получателя на другом конце мира. «Доверяю заботы о нем тебе,» — говорит это послание, и Хайтам посылает благодарность через два уровня моря Фонтейна… А потом скользит ладонью по переду штанов, находя и тут жесткую шнуровку, под которой напряженно подергивается возбужденный член. Горланящий Кавех резко затыкается, поперхнувшись и закашлявшись от этого касания, а Хайтам просто лениво поглаживает его вверх и вниз, пока внутри разливается глубокое моральное удовлетворение. — Домой поехали, — говорит он негромко, когда пунцовый Кави безропотно занимает свое место, а потом наклоняется вперед и стучит по стенке экипажа прямо рядом с головой блондина. Наемник моментально понукает четверку лошадей — путь предстоит неблизкий, ухабистый, — и те неторопливо повинуются сигналам, начиная упрямо преодолевать и без того окружный подъем, с которого аль-Хайтам не далее часа назад разогнал нахальничающих Пустынников.

***

— Ты… даже не сказал, что соскучился, — кусает губы Кавех и тычется носом ему в макушку, обиженно пыхтя, как маленький ёжик. Экипаж потряхивает на неровностях дороги, но залезть аль-Хайтаму на коленки и устроиться со всем комфортом ему это не помешало. Хайтам согласно мычит — его рот занят исследованием чужих напряженных сосков, и то, что для этого пришлось превратить чужой продуманный образ в полный беспорядок, кажется ему заслуженным наказанием — Кавех не должен был путешествовать в таком виде, зная, сколько сил его соседу требуется для сохранения здравомыслия как своего, так и окружающих. Светлокожий и яркий, Кавех много лет подряд привлекал всеобщие взгляды. Заняв свое место секретаря, Аль-Хайтам не ленился тратить свои возможности и силы на отведение от него нежелательного внимания, устраивая множество «приятных» проверок личностям, имевшим нахальство оказывать архитектору нежелательные знаки внимания. Каждый второй пустынник в Сумеру прямо или косвенно относился к торговле, каждый третий хоть раз помогал торговать людьми. Оформлялось это как добровольный найм либо не оформлялось вообще, но Кавеха окружающие рассматривали под лупой: умный, симпатичный и яркий, словно райская пташка, с лёгким характером. Любой богач с деньгами и желанием добыть себе диковинную для их краёв красоту неизбежно приходил взглянуть на Кавеха. И всю эту усладу взглядов в чужих глазах портили две вещи: долг перед почтенной меценаткой госпожой Сангемой-бай и соседство с секретарем Академии, перед которым архитектор, опять же, имел долг. Дори букве контракта следовала неукоснительно: для нее игра на нервах должников была именно что игрой, приятной и полезной для кошелька. Пытаться заплатить долг за Кавеха, чтобы удобнее прибрать его к рукам в последствии, значило лишь то, что из воздуха госпожой меценаткой будут извлечены новые контракты и озвучены проценты, надбавка, компенсация и ещё одна надбавка — за молчание. Под чертой получалась сумма с приятным числом нулей, а значит, что связываться с ней желали немногие — да и благоволила она дурачку, устроившему ей прекрасное место жительства практически в подарок. Сайно годами мечтал прищучить Дори, но пока та играла по негласным правилам и не наглела сверх меры, он смотрел на это сквозь пальцы — у генерала всегда находились неотложные дела, едва о ней заходила речь, а то и мешочек моры для оплаты информации. Вслух об этом не только не говорили, но и думать боялись. Аль-Хайтам был вторым фактором, из-за которого на Кавеха в Сумеру могли только смотреть: обидеть человека, который проводит большую часть решений Академии как секретарь, а потом и как исполняющий обязанности Мудреца, значило парализовать свое дело в зачаточном состоянии. А Кавеха аль-Хайтам бессловесно метил с каждым свидетелем их совместного быта, с каждым совместным обедом, с каждой оплаченной бутылкой вина. Кавех был должен секретарю — и все, кто видели равнодушные глаза аль-Хайтама вблизи, с неудовольствием подытоживали: бывшего соученика тот выпустит из цепкой хватки ещё совсем не скоро. И проценты с него и за него взыщет десятикратно. Возможно — натурой. Аль-Хайтам изредка давал намеки таким излишне зорким людям, оставляя собственнические следы так, чтобы те пусть не с первого взгляда, но бросались в глаза, а потом следил за реакцией наблюдателей. Самые сообразительные давно уже отошли от дел и жили честной жизнью, дураки… Дуракам не везло: неожиданные проверки матрами грузов, трусливые подельники, засвеченные торговые пути… У почтенных исполнителей незаконных заказов начиналась полоса до того черная и длинная, что даже долг Кавеха перед Дори переставал казаться безнадежным. Вишенкой, считал аль-Хайтам, становилось появление возле неприметных телег и лагерей генерала махаматра собственной персоной: на запрещенку у шакала был нюх, необъяснимый никакой Акашей и ею же не считываемый. Самому секретарю добрые дела никак не засчитывались: он не был ни добрым, ни злым, он просто был умным и ненавидел делать лишние телодвижения лично, предпочитая гонять других, если была такая возможность, заранее учитывая поправки на глупость отдельных лиц. Ладони наполнились упругим задом и аль-Хайтам уткнулся в чужую грудь лицом, тяжело вздыхая. Кавеху требовалось отвечать, а делать это вразумительно человеку, который месяц практиковал в качестве основной речи сухие отклики и взгляды разной степени равнодушия — было ой как тяжело. Но Кавех не продолжает тему: он сосредоточенно перебирает волосы мужчины, массирует голову, перебирает прядки; некоторые он подергивает, некоторые норовит переплести с другими. Будто птичка, роющаяся среди перышек для гнезда, Кави выискивает в чужих пепельных вихрах чуждое им лунное серебро седины. Он делал так и раньше, но в этот раз — особенно сосредоточенно и напористо. Хайтам не мешает ему — только сжимает в объятиях крепче, не без иронии думая, что с таким освещением, Кавех скорее сломает себе глаза, чем найдет хоть что-нибудь. — Хабиби, — негромко окликает его Кави, когда аль-Хайтам уже начинает дремать. Тот моментально открывает глаза, машинально проверяя, что они по прежнему едут: за право единолично слышать, как нежно Кави называет его любимым, аль-Хайтам не погнушается убить свидетелей. Кавех смеется от щекотки, когда Хайтам тут же трется носом о его грудь, вновь крепко сжимая объятия, а потом пересаживается на коленях по-другому: не верхом, а поперек, и тут же обнимает секретаря за шею в ответ. Губы у него после Фонтейна мягкие, гладкие, без следов от зубов, без постоянных ранок, которые Кави нервничая оставляет сам себе. Целовать их — одно удовольствие. Даже если матушка Кавеха уехала от гнета воспоминаний об утраченном счастье, в ее доме Кави все еще любимый старший сын, которому она способна подарить любовь и драгоценное спокойствие: без нервных слез над чертежами по ночам, без приступов самобичевания, без вечеров с бутылкой. Без аль-Хайтама.Иногда Хайтам думал, что Кави тоже надо уехать из Сумеру, начать все заново. Что этот город, сам регион, душит прекрасный цветок своими тисками. Иногда он думал, что Кавеха душит только он сам. Своим невыносимым характером, на который тот неустанно жаловался, своей опекой и заземлением всех его летящих фантазий. Словно камень на шее, аль-Хайтам возвращал архитектора к реальности, вот только после его слов она почему-то играла лишь мрачными красками. В этот момент Кавех вновь принялся ерошить ему волосы, и аль-Хайтам прикрыл глаза, наслаждаясь краткими минутами тишины и спокойствия, которые ему выпали. А потом щеку согрел поцелуй, и мужчина не смог удержать мгновенно скользнувшую на губы улыбку. Обрадованный Кавех тут же принялся целовать в самый ее краешек, в ямочку на щеке, и мрачные мысли из головы секретаря исчезли. — Скучал, — непослушными губами вдруг сумел признаться Хайтам, и Кави замер. Уж он-то отлично знал, как тяжело «сухарю» говорить о личном, о своих чувствах — те никогда не поддавались определению так легко, никогда не захватывали разума дольше кратких мгновений, а пробившись — становились чем-то вроде откровения свыше. Кавех жмурится, к самому сердцу пряча триумф и нежность, взметнувшиеся волной в ответ. А потом отстраняется, но только для того, чтобы потереться своим носом о чужой и увидеть растерянность в чужих глазах, мелькнувшую как-никогда отчетливо. — Я по тебе тоже. Очень, — пересохшими губами шепнул блондин, и без колебаний прикрыл глаза, потянувшись за поцелуем. Экипаж именно в этот момент остановился. Через жалкое мгновение снаружи потребовали документы на проверку. В повернувшийся на оси витраж окошка нужные бумаги вылетели комом под невнятный рык и приглушенную ругань, а потом окно закрылось обратно под растерянные взгляды дозорных, наполнившиеся ужасом осознания, когда они прочли, какую важную птицу изволили задерживать. Однако слухи еще долго утверждали, что секретарь Академии привез себе в город красавицу из Фонтейна, и к исполнению своих обязанностей и обязательств та приступила еще в дороге.