Карта пятой масти

"Ни к кому не привыкай: в конце концов все уходят."

Чем занимаются люди, попавшие в пробку? Правильно. Ничем. Кто-то включает аудиокнигу, кто-то обедает, кто-то устраивает себе (и своим соседям) дискотеку, кто-то, поняв, что всё, что их окружает — безвыходная экзистенциальная пустота, обречённо втыкает в соцсети, механически листая ленту и даже не задумываясь о смысле тех постов, под которыми ставит лайки, кто-то занимается рукоделием, вывязывая салфеточку за салфеточкой, пока их машина проезжает хорошо если десять метров за пять минут, девушки всех возрастов наводят макияж, ровняя брови под штангенциркуль, кто-то по очередному кругу обзванивает всех родных и знакомых, а особо общительные граждане заходят в какое-нибудь «Тындекс.Пробки» и, практически не стесняясь в выражениях выясняют, из-за какого оленя они стоят сегодня. Конечно, есть и те, кто думает о работе, однако… Однако Джокер, пытающийся вникать в выданное Завьяловым учебное пособие с гордым названием «Социально-психологический климат в служебных коллективах органов внутренних дел», не относил себя ни к каким типажам, перечисленным автором выше. Вникать в чтиво удавалось с трудом как раз из-за этих самых членов служебного коллектива, которые слишком бурно, по мнению Камолова, обсуждали… всё. Всё, начиная от «дела Ворона», плавно переходя к личным проблемам, и снова анализировали визит в ресторан и поведение «некоторых», периодически оборачиваясь на заднее сидение, а так же предпочтения одного очень вежливого и отзывчивого, но, по мнению Арины Ильиничны, слишком засматривающегося на «всяких там кустодиевских дам в манто из дохлой норки» замначальника по эксплуатации Охтинского ЖилКомСервиса. Тот, в свою очередь, негодовал из-за слишком уж острых каблучков одной, казалось бы, лёгкой участковой, и пытался убедить Гордееву в том, что та мамзель из «Кутюрьёвского» ресторана ему интересна только как возможный свидетель.       — Вы женаты? — скучающе поинтересовался Камолов, откладывая книгу, ибо вдумчиво читать в таких условиях было решительно невозможно. От внезапности вопроса Дима резко сбросил газ, и машина заглохла. Сзади осуждающе засигналили.       — С какого перепугу?!       — Да, с како… — поддержала было Рыжова Арина Ильинична, но осеклась. — Стоп, в смысле «с перепугу»?! За меня что, замуж только из-за страха выйти можно?!       — Поехали. — поторопил обернувшихся на него коллег (он серьёзно сейчас подумал о них, как о коллегах?!) Джокер. В машине стало значительно тише. Рыжов — идиёт, если до сих пор не признался в своих чувствах. — думал Камолов, усердно изображая заинтересованность вновь взятой книгой. — И Гордеева хороша: то ревнует к каждому столбу, то изображает из себя Снежную Королеву. Нет, он и сам согласен, что девушка не должна быть ну слишком легкодоступной, иначе она скорее всего окажется проституткой (что очень много раз подтверждалось на личном его опыте общения с противоположным полом), и он много таких видел, и да, и был с ними тоже, в конце концов, он — «мужчина в самом расцвете сил» и право имеет, но… Но это была не любовь в том высоком понятии, в котором её воспевают поэты, нет, это была всего лишь физическая страсть, которая быстро разгоралась и так же быстро угасала, не вызывая никакого дальнейшего желания находится рядом с этой… девушкой? женщиной?.. А та самая Любовь (да, именно так, с большой буквы) была у него одна-единственная, и то — завершившаяся трагическим разочарованием Джокера как в женщинах в частности, так и в этом чувстве вообще. Угораздило ж его практически сразу после окончания колледжа, где он честным образом отучился три бюджетных года, загреметь в армию! Нет, он не винил в этом никого, кроме себя: нарушил слово, данное Ворону — отвечай согласно уговору, а согласно уговору для «откоса» он должен был не только окончить обучение в юридическом колледже без троек (что было не так сложно для схватывающего всё на лету юноши), но и не заиметь за это время ни одного нарекания по поведению, причём не только от преподавательского состава, но — и это было самое главное — от Ворона. И вот именно это условие, поставленное, как ни странно, самим же Вороном, то и дело привлекающим Камолова к достаточно сложным (и, понятное дело, не вполне легальным) делам, оказалось для него невыполнимо. Сдерживаться, чтоб не выругаться на великом и могучем при старших — возможно, сменить любимый панковский прикид на нечто, хотя бы отдалённо напоминающее деловой костюм — потерпим, лишний раз не дать в морду какому-то фуфелу, который это вполне заслуживает — сложно, но можно, но вот не нажраться какого-то ядрённого пойла, каким-то образом протащенного однокурсниками на выпускной, оказалось «mission imposible»! Не то, что он никогда до этого не пил… Пил, как и практически все его ровесники, на день рождения обязательно (и не важно, на чей именно), ну и еще по каким-то поводам, но пил втихоря от Ворона, потому что влетало и накладывался штраф, который Джокер должен был оплачивать из своих карманных. Однако в этот раз в выпивке определённо, как он понял уже лёжа с отравлением под капельницей, были какие-то мухоморы. Потом Ворон дал ему глянуть видеозапись с камер наблюдения, где ужратый в драбадан Камолов решительным нетвёрдым шагом ворвался в кабинет Вениамина Сергеевича, по пути опрокинув обалдевшего от такого явления Стаса, и в лучших традициях депутатов на партсобрании толкнул очень эмоционально насыщенную речь про то, что «всё здесь у вас прогнило и смердит продажностью», а затем рухнул на плитку, потерявши сознание. Больше Джокер пообещал себе до такого состояния не наколдыриваться, однако раз дал слово — держи! С таким девизом Камолов в назначенный день и час прибыл на призывной пункт. Катерина, с которой он встречался чуть ли не с начала учёбы в колледже, и которая, к слову, до сих пор не знала, чем после учёбы занят её возлюбленный, провожала его, что та девушка с голубым платком на картине какого-то художника, обещала любить, обещала быть верной ему одному, обещала дождаться, но… И почему всякий раз в его жизни возникает это противное «но», своим только одним присутствием разворачивая казалось бы устоявшийся ход событий на сто двадцать (если не на сто восемьдесят) градусов?!.. Попал он в N-ную часть Н-ской мотострелковой дивизии в Ленинградской области (не иначе, Ворон смилостивился) по наличию водительских прав шофёром «Урала», и однажды, в очередной раз совершая рейс в город, уже припарковавшись у какого-то военкомата, увидел Её. Катерина, точно Снегурочка, в белом пальто и красном шарфе, шла по заснеженному тротурару, и будь она одна, он непременно бы выскочил, наплевав на Устав, обнял, расцеловал, но… Рядом с ней шёл какой-то долговязый студент со странной причёской в цветных прядях, и Катерина, его милая Катерина держала этого «павлина» за руки, улыбалась так же очаровательно, как полгода назад улыбалась ему, Джокеру, и они смеялись, они были абсолютно счастливы, проходя совсем близко от его грузовика они поцеловались, и отнюдь не в щёки… Камолов, будучи не в силах на это смотреть, отвернулся. Боль, обида на Катерину, ярость на того студента поочерёдно заполоняли его разум и душу, взор заволокла кровавая пелена, убить!.. Его… Его предали!.. Та, которой он доверял свои самые сокровенные чувства, мысли, тайны, оказалось, лишь играла с ним!.. Убить мало!.. Убить… Её?!.. Она его уже не любит, а он?.. А он, дурак… Ой, дура-ак… Он же и сейчас её к этому павлину ревнует, он-то от своих чувств не отказывается, он, получается, всё ещё любит?! … Да! Да, чёрт возьми!.. Любит!.. Тогда не её! Нет!.. Он убьёт этого проклятого павлина, отобравшего у него Катерину!.. Делов-то, всякий выезд из части — боевой, рядом — заряженый автомат, один только выстрел, и…       — Рядовой Камолов, ёлы-палы!.. Джокер посмотрел на побелевшие до болезненной синюшности кисти рук, которыми он уже как несколько минут судорожно сжимал автомат. Сердце колотилось так, будто он только что бежал дистанцию в полной боевой с противогазом, а уже вернувшийся из комендатуры сержант Шмалько, имея весьма ошалело-обеспокоенное выражение лица, тряс его за плечо.       — Чё за фейхуа, рядовой?! — рявкнул Шмалько. — Сигнал 5-джи поймал?!.. — затем он глянул в зеркало занего вида, где отражалась уже далеко ушедшая парочка. — Ясненько... Твоя?       — Нет. — твёрдо ответил Камолов и повернулся в противоположную от сержанта сторону. Говорить не хотелось.       — Отставить врать командиру!.. Любишь её?       — Нет!       — Любишь. — понимающе покачал головой Шмалько. — Мой тебе совет: если любишь — отпусти, не порть себе биографию, у тебя и так там претензий вагон и маленькая тележка, а она, видать, и без тебя с этим папуасом счастлива будет.       — Да не люблю я её! — заорал Джокер, вырывая плечо из-под ладони сержанта. — И никогда не любил!.. И это не она меня не дождалась — это я её бросил, ясно?!.. И нафига он сейчас врёт?! Сержант — не идиот, сержант — взрослый, умудрённый опытом человек, сержант всё видит, так нафига?.. А ведь не Шмалько он сейчас врёт, нет, он себя убедить пытается!..       — Ну и забей на неё в таком случае. — спокойно пожал плечами Шмалько, забирая-таки у Камолова оружие от греха подальше и откидываясь на сидение. — Найдёшь себе другую, лучше этой, делов-то. Разумеется, другой он себе так и не нашёл. Да и не искал он особо-то. Действительно, зачем всякий раз облизывать на морозе качелю, если знаешь, что потом очень больно будет отдирать? Зачем, один раз обжёгшись, снова совать руку в пламя? В его жизни и так было полно всяко-разной боли, и — он уверен в этом — будет ещё столько же, так зачем же?! С того дня он просто запретил себе любить. А сейчас… А сейчас, когда рухнуло абсолютно всё, из чего состояла жизнь Джокера, сейчас он лежал на заднем сиденьи и смотрел на этих двух идиётов, которые тупо не могли друг другу высказать всю правду о своих взаимных, как он понял, даже лишь мельком за этот год пронаблюдав за Рыжовым и Гордеевой, чувствах. Смотрел, и думал, какие же они непробиваемые бараны в своей упёртости, и — что гораздо важнее — как же туп и непробиваем он сам в своём решении замкнуться от всего мира! Интересно, а обязательно ли было терять всё, чтобы это понять?