Карта пятой масти

«Моя твоя не понимать! Твоя моя труба шатать!»

      — на всех рынках и стройках страны

Есть несколько основных способов скрыть правду на допросе. Самое простое — изображать вид, что вас взяли по ошибке и вы вообще в первый раз узнаёте о случившемся. Ещё можно угрожать наличием высокопоставленных отцов, дядь, братьев, начальников и прочих родственников вашего знакомого, который встречается с девушкой, у которой мать общается по работе с одним господином, у которого есть сосед, двоюродный дядя жены которого — сам генерал-капитан ФСБ/МВД/ФССП/ФСИН/ЧК/НКВД/КГБ/ЦРУ/МИ-6, председатель ЦК КПСС/Масонской ложи/партии «За всё хорошее против всего плохого», полгода ходил в один садик с Кадыровым и в годы студенчества руководил центром управления полётов пирамид фараонов Древнего Египта на Марс. Главное, самому не запутаться во всех этих хитросплетениях судьбы и громко выкрикивать фамилию этого знакомого, при этом делая серьёзное лицо. Фамилия, сами понимаете, тоже должна быть внушительного вида, а не из категории «Цуциков/Пипиркин/Гульфиков», дабы на производящего допрос полицейского был произведён нужный эффект. Не можете вспомнить родственников? Не беда, запугивайте этих проклятых псов режима адвокатами, оправдавшими Ганнибала Лектора, Чикатило, Фредди Крюгера и, не к ночи будь помянут, Филиппова В. М. . Помните: чем ужаснее был предыдущий клиент адвоката, тем выше шансы нагнать страху на дознавателя, ведущего ваше дело. Не факт, правда, что от этих всех ухищрений будет хоть какой-то толк, следователю, скорее всего, наскучит слушать ваш полёт фантазии ещё где-то на девушке родственника знакомого, и тут уже дальнейшая ваша судьба будет зависеть от сотрудника правопорядка. Скорее всего вас либо снова отправят в ИВС посидеть и подумать, либо, если дело не такое уж и страшное, вовсе отпустят под подписку о невыезде. Если следователь попался въедливый или с плохим настроением… Ну, тут уж думайте сами, вариантов множество. Для иностранных гостей нашей великой и необъятной есть ещё один способ, в отличии от всех вышеупомянутых не требующий каких-то особых навыков. Просто забывайте начисто про государственный язык и вспоминайте любой другой, которым вы хорошо владеете. Говорите много, быстро и только на нём, главное — ни слова по-русски! Хотя есть некоторая вероятность, что ради вашей персоны пригласят переводчика, но она не такая уж и большая. Именно этим последним способом и воспользовался уже знакомый героям и читателям Маджид.       — Зачем убегал? — в который раз за последние три часа вопросил Коробицын, меланхолично подпирая крепкой ладонью щёку и медленно помешивая столовой ложкой чай в сахаре. Тьфу ты. Сахар в чае.       — Я не понимаю русский языка! — в очередной раз отвечал Маджид, быстро мотая головой в разные стороны.       — Ещё раз. — скучающе взыхал Николай Степанович. — Фамилия, имя, отчество?       — Багымбаев Маджид Дрочбаевич. За стеклом в очередной раз подхихикнул Окунев, время от времени сменявший Коробицына.       — Работаете где?       — Тут рынок работаю, дыня продаю, арбуз продаю, чурчхелла продаю недорого, — по десятому кругу начинал Багымбаев. — Приходи, большой скидка делать буду!       — Регистрация есть?       — Есть регистрация, нащальника! — снова махал сложеной в несколько раз копией документа узбек. — Мигранцентра делал!       — Во-от. А говоришь, русский язык не понимаешь… — довольно протягивал майор и переходил к делам насущным. — В ресторан «У тёти Цили» продукты продаёшь?       — Маджид много продаёшь, дыня продаёшь, арбуз продаёшь… — начинал увиливать Багымбаев.       — Видел, как директор ресторана, в который ты продукты продаёшь, — тут Коробицын брал шпаргалку. — Ат-жат-галиев какому-то мужику деньги давал?       — Я не понимаю русский языка! — махал руками Маджид.       — Директора ресторана «Тётя Циля» в лицо знаешь?       — Русчани тушунмиман! Атжатгалиев Вахбет Абедовични билмайман! Сизга ҳеч нарса айтмайман! — снова переходил на родной узбекский Багымбаев. Николай Степанович отставлял любимую кружку в сторону, вставал и несколько минут с недовольным видом ходил по допросной. Видел этот Дрочбаевич всё, и с директором знаком — Коробицын ни разу не называл хозяина «Тёти Цили» по имени-отчеству. Говорить не хочет… Почему? Запугали? Дали деньги за молчание?       — Долго он так? — прислонился к стенке смотровой комнаты Джокер. Егор глянул на мерно тикающие часы.       — Четвёртый час пошёл. Не торгаш, а белорусский партизан какой-то. Камолов окинул взглядом помещение и обратил внимание на полупрозрачный пакетик с баночками не то красок, не то чернил, купленных Окуневым для плаката ко дню Полиции. Егор был художником всея отдела, и, всякий раз когда дело доходило до твореских работ, привлекали именно его. Из допросной в смотровую в неврозно-апатичном состоянии с подёргивающимся глазом вышел Коробицын, у которого закончился чай. Джокер с некоторым сочувствием взглянул на майора — самому иногда попадались такие типы, на которых нельзя было даже чихать, не говоря уже о более действенных методах. Но это у него «иногда», а здесь, походу, такое уже давно считается обязательной нормой. Соблюдение прав человека, вашу ж мышу!.. Вот и висят «глухари» на отделе, что та же чурчхелла у Маджида на верёвочке… Но «дело Ворона» — случай из ряда вон выходящий, так что…       — Господа! — привлёк к себе внимание уже сонных полицейских Джокер, мотыляя в разные стороны окуневским пакетиком. — Любите ли вы театр так же, как люблю его я?