Если я пойду долиной смертной тени

Наутро Марко стало хуже, гораздо хуже, чем накануне. Горячка здорово его приложила, высосала все силы до последней капли. Ему бы лежать и не вставать, но пришлось подняться хотя бы для того, чтобы дойти до шкафчика ванной. Марко выпил все таблетки, какие у него были, не откладывая на потом. Жаропонижающее, остатки антибиотика, антигистаминное... Что-нибудь из этого могло сработать, могло спасти его от одинокой смерти в полуразрушенном доме. До кровати Марко добраться уже не смог, да и опасно это было, не хватало еще оступиться на лестнице и пролететь два метра вниз спиной вперед. Но и на полу валяться не было нужды: кресло в гостиной было достаточно мягким, а рядом как раз валялось достаточно теплое одеяло. Одеяло, правда, было с непонятно откуда взявшимися темно-красными и коричневыми пятнами — жуткий подарок от прошлых неизвестных владельцев, — но Марко было все равно, поэтому он просто обмотал себя, как мог, и сел в кресло, молясь всем богам, что хоть какая-нибудь из таблеток сработает так, как должна. Марко потянуло в сон почти моментально. Уже через пару минут он вовсю клевал носом, его веки закрывались сами собой, а бутылка воды выпала из ослабевших рук и задорно покатилась по бревенчатому полу. — Папа, не спи! Марко вздрогнул. — Злата?.. — позвал он несмело. Марко не видел семью уже год, но в жаре лихорадки не понимал, что сейчас им неоткуда было взяться в Погорене, что их никак не может здесь быть. — Па! — отозвалась младшая, Олеся. — Иглать! — Не мешайте папе, девочки, папа отдыхает. Да, любимый? Он не мог открыть глаза и посмотреть на них, и это неожиданно сильно ударило по нему; по щекам сразу же потекли слезы. — Мешайте!.. Пожалуйста, мешайте... Я соскучился... Но что девочки, что любимая жена Мария никак не отреагировали на его мольбы. — Вот видите, я же говорила, папе нужен покой! А пока папа отдыхает, пойдемте-ка поиграем во что-нибудь... — Да! — громким шепотом закричали его девочки. Марко все силился открыть глаза, чтобы хотя бы на одно мгновение увидеть их лица, но отяжелевшие веки были такими тяжелыми, что и Атланту не поднять. Отчаяние утащило его на дно долгого тяжелого сна. Наутро он проснется в полуразрушенном доме один. Снова.