Плач акации

— Слышала, что произошло? — стараясь не быть громкой, бубнила одна соседка другой, пока они вдвоём стояли прямо под открытыми окнами моей спальни. — Весь район уже гудит, за последние лет десять таких громких происшествий не было, и ведь это не пьяная драка, это нападение, — в конце голос перешёл на шёпот, по-старчески осип от удивления. — Я слышала, что полицейские заходили к Хироми, — пробурчала одна из них, покрепче перехватывая сумку с продуктами и неосознанно делая шаг в сторону собеседницы. Неужели боялась, что кто-то мог их подслушать? Да разве кому-то в нашем доме кроме них самих были интересны подобные грязные сплетни? — Бедная женщина… всю себя вкладывает в заботу о сыне, днями и ночами работает, даже мужчин к себе водит, лишь бы подзаработать и накопить на лекарства, а в итоге её подозревают в чём-то настолько страшном, — приложила ладонь к суховатому рту, медленно опуская голову и покачивая ею из стороны в сторону. — Не её, — ещё раз буркнула соседка. Сверху было не особо понятно, но, кажется, она была выше и очень хорошо держала осанку, слегка задирая подбородок, — полицейские заходили к сыну. Он же постоянно дома сидит, вот они и надеялись что-то у него выудить. — И как? — испугано спросила другая, а тёмные глаза её округлились как большие пуговки для кашемирового пальто. Я устало облокотился на недавно помытый подоконник, наблюдая за ними сверху и подставляя лицо прохладному ветерку, врывающемуся в комнату из открытого окна. Белёсый тюль развивался, подхватываемая лёгкими порывами, уголки тетрадных листов на столе недовольно поднимались, а карандаши перекатывались с одного края на другой.

Умиротворённость

— Не знаю, но из их квартиры они выходили очень недовольными, — скрестила руки на груди. — Ох, надеюсь он не причастен к нападению… Хироми итак нелегко, а тут такое, — покачала головой, перемещая ладонь с пересохших губ ко лбу, покрытому испариной. — Муж от ребёнка отказался, а она взяла всё на себя. Чудо, а не женщина, — я прикрыл веки, чувствуя шевеление ресниц из-за ветра. Пара прядей спали с плеч. Пожалуй, волосы слишком сильно отрасли. Думаю, я бы хотел их подстри… можно ли было о таком думать? — Бедная… несчастная и бедная женщина. Как только таким сильным людям достаются такие… трудности. Они ещё о чём-то поговорили, а потом разошлись. Наконец, спальню окутала тишина, лишь птицы пели где-то там, вдали за хаотично растущими ветвями городских деревьев, но я почти не слышал их. Мысли были громче. Я невольно выпрямился, потянулся из стороны в сторону, разминая затёкшие плечи, и поднялся, наблюдая за плывущими по небу облаками… большими и мягкими. Издали они казались такими нежными… словно мягко обволакивали землю, защищая её от всех опасностей космического пространства. В последний раз провёл ладонью по подоконнику и прильнул к столу, выуживая из нижнего ящика лезвия и засушенные лепестки орхидей в коробочке, неаккуратно склеенной мной из скотча. Где-то вдалеке, у задней стенки ящика лежали книги, на время одолженные у Кармы и одна та самая, которую он купил мне, когда мы только познакомились. Руки сами невольно потянулись к ней, огладили твёрдый переплёт, провели шероховатыми подушечками пальцев по краям яркой обложки и отчего-то прижали к себе. Я не шутил… я, правда, прижал книгу к груди, пока перед глазами мелькали воспоминания о том дне. С Кармой любой день превращался во что-то яркое, необычное и тёплое. Глухой стук в дверь. Я напрягся, вспоминая недавние слова надоедливого телохранителя… мне казалось, что он должен был прийти на пару дней раньше, никого не застать здесь и успокоиться, отстать от нашей семьи, но вот снова кто-то напрашивался к нам. Прошло всего нечего, или телохранитель решил попытать удачу ещё раз? Тогда он по праву заслуживал звание самого неудачного в мире существа. Или… кто-то из маминых гостей? Все знали о её дневной работе, так что, если и пришли, то только ко мне… но, возможно, это полицейские? Медленно поднявшись, я на носочках от своей комнаты дошёл до входной двери, прислушиваясь к стуку и распознавая в нём звук, отдалённо похожий на какую-то странную мелодию… очень знакомую мне мелодию. Взял с верхней полки нашего трюмо ключи и, провернув их в скважине три раза, неспешно приоткрыл дверь, выглядывая из-за образовавшейся щёлочки. На пороге стоял Карма с большой спортивной сумкой, перевешенной через плечо. Глаза его сияли, на губах остались крошки от выпечки, видимо, он недавно завтракал или заходил в пекарню, а волосы его, к слову, не были как обычно растрёпаны. Уложены. Внутри у меня, где-то чуть пониже ключиц что-то зажглось, разгорелось с такой неистовой силой, охватывая всего меня настоящим пламенем, созданным из счастья и радости. Все негативные эмоции словно по щелчку пальцев испарились, горло перестало болеть, а нутро приятно вздрогнуло, и дрожь эта отозвалась по всему телу. — Ты удивлён и рад или опешил и хочешь, чтобы я скорее ушёл? — голос его был сладким. Протянув шершавую ладонь, я провёл пальцами по его приоткрытым губам, смахивая крошки и замирая, оставляя большой палец на нижней губе, отчего-то зацепляясь за неё взглядом. Он шагнул навстречу, прикрывая за собой входную дверь, и, поведя плечом, чтобы сумка упала, сбросил её на пол. Она приземлилась с глухим звуком, лишь металлические застёжки неприятно зазвенели при соприкосновении с паркетом. Карма обхватил правой рукой мою талию, левой — плечи, и прижал к себе, обнимая и, кажется, вдыхая запах моего абсолютно безвкусного шампуня. К слову, от него даже пахло выпечкой. Свежей и ароматной, а от такого моя слюна вот-вот могла потечь. — Я бы не пришёл без предупреждения, но ты не отвечал на мои сообщения, — медленно проговаривал он, видимо, прикрывая веки и наслаждаясь, просто наслаждаясь моим присутствием, — как насчёт ночёвки?

Ночёвка

Да я только за. Тем более, если мы будем вести себя тихо, мама ничего не заметит… я не мог упустить такой возможности провести с ним целую ночь. Меня даже бросило в лёгкую дрожь из-за переполняемых мыслей восторга и радости. — Твоё молчание — это да или нет? — он слегка отстранился, заглядывая мне прямо в глаза, — Нагиса? Я перехватил его тёплую ладонь, желая увести в свою комнату, но сначала он придержал меня, снимая обувь, хватая сумку с пола и только после этого послушно следуя за мной. Сумку он снова бросил у двери в спальне, удивлённо присвистывая и слегка съёживаясь из-за прохладного ветерка. Я взял пару листков со стола, простую ручку и старательно вывел буквы, отвечая ему: «Я немного приболел, не могу говорить» — Да не может быть… как я без твоих недовольных щебетаний над ухом? Хотя… — бросил взгляд на распахнутое окно, — неудивительно. И тут он открыто начал осматривать спальню. За что только не цеплялись его глаза. Карма медленно проходил по комнате и наблюдал, явно что-то подмечая про себя. Он подошёл к окну, закрыл его и задёрнул полупрозрачную тюль, оглянул заправленную кровать, разбросанные под подоконником книги, а потом… посмотрел на стол. Прямо на стол, где лежали все вещи, хоть как-то напоминающие или связывающие меня с ним. Я… провалился под землю в ту же минуту. Даже не подумал о том, что можно было закрыть всё собой, хотя Карма подходил к столу уж очень неспешно, максимально внимательно всё осматривая. Моё сердце пропускало удары и болезненно колотилось, когда я всё же пытался сделать шаг ему навстречу. — Это… напоминание обо мне? — шероховатые пальцы коснулись лезвий, провели по их острым краям, пока я нервно сглатывал, затем дотронулись до книг, проводя по их уж слишком ляпистым обложкам, а после… — неужели это те орхидеи, которые я обрезал? Моё сердце не выдержало. Я резко замотал головой, надеясь, что он не поверит в увиденное, но это же был Карма, так что на мои попытки обмануть его, он не купился. — Я думал, это я странный… то есть, после того, как ты поспал в моей кровати, от неё начало пахнуть какими-то то ли медицинскими, то ли косметическими средствами, но это был твой запах… я не спал всю ночь и вдыхал, нет, даже впервые дышал полной грудью и не мог им насытиться, — покрутил в руках склеенный из скотча кубик, наблюдая за перемещающейся там от стенки к стенке орхидеей, — даже несмотря на то, что сейчас я стою здесь, в твоей комнате, этот запах всё равно еле уловим. Я пытаясь вдохнуть его, но он ускользает от меня. Я до сих пор стоял как вкопанный и медленно умирал в самом страшном смущении, будто только что распорол лезвиями себе грудь и показал Карме, что же у меня там заходилось в бешенном ритме вместо сердца. Я… не знаю, как ещё можно было описать это чувство, но сейчас, кажется я начинал медленно осознавать, что Карма… …был всем для меня. Моей жизнью. Сжимая ткань пижамных штанов, я с надеждой смотрел на него, не отрывая взгляда, словно боясь, что он как эфемерное тело мог раствориться тогда, когда бы я перевёл взгляд на что-то другое. Что-то внутри меня содрогалось каждый чёртов раз, когда я был с ним. В моей холодной, тусклой камере Карма будто бы был случайно упавшей с кисти каплей краски, медленно растекающейся по холсту. В ней смешивались оттенки красного, золотого и немного зелёного, разводы пестрили, но не сливались в единый цвет… отчего же? Я, как какой-нибудь сильно пахнущий раствор, мешал им образовать новый оттенок? Я мешал ему? — Прожигаешь взглядом, — сладко усмехнулся он, повернувшись ко мне и облокотившись на край стола, всё ещё не выпуская из рук заточенную орхидею. Белёсые лепестки медленно увядали там, сгнивали, но я ничего с этим не делал. Меня, кажется, всё устраивало. Шероховатые пальцы Кармы схватили лезвие, я нервно сглотнул, переводя на его мягкую ладонь обеспокоенный взгляд, а он… он ухватился за него покрепче, кажется, царапая израненную кожу этим острым куском металла, и с лёгким взмахом разрезая слои скотча и освобождая цветок из холодной, тусклой камеры. Освобождая цветок… Карма аккуратно достал его и вложил в свою руку, внимательно изучая, а потом, когда уголки его пухловатых губ поползли вверх, тихо-тихо произнёс: — Ну и за что же так с тобой поступили? Хозяин совсем не умеет обращаться с цветами, не правда ли? — кончики пальцев огладили завядшие лепестки, — спасти тебя у меня не получится, но освободить… Я не мог больше слушать. Ноги сами оторвались от пола и понеслись к нему. Я прильнул к Карме, кажется, настолько резко, что он невольно выронил цветок из рук. Обхватил его спину руками и уткнулся носом прямо в грудь. Он лишь мгновение медлил, а потом обнял в ответ настолько крепко, что я смешно захрипел. Он, правда, стал всем для меня. Я, кажется, больше не мог представить своей жизни без него. Без ярких волос, переливающихся, как языки жаркого пламени на солнце, без сияющих самым дорогим в мире золотом глаз, без всех его шрамов на коже, щекочущих меня при каждом касании, без его мягкой улыбки и звонкого смеха, ласкающего мой слух, без его… без него… Без него я не жил, я только существовал… …под гнётом собственной матери.

***

«С чего ты так резко решил предложить ночёвку?» Моя кровать оказалась на редкость маленькой, из-за чего прямо сейчас мы лежали боком друг к другу, а Карма, обхватив меня за талию, прижимал к себе, пока я утыкался носом в его острые ключицы. От него всё ещё пахло выпечкой, но этот запах смешивался с его природным ароматом душистых, спелых яблок. Я не мог вдоволь насладиться, это сводило с ума. — Если расскажу тебе, ты будешь ругаться, — он прикрывал веки и прижимал меня к себе сильнее, так, будто я мог уйти, раствориться в тяжёлом воздухе, из-за чего мне становилось всё более неудобно писать… к слову, мне тоже частенько казалось, что я нахожусь в отключке после какой-нибудь ссоры с мамой и всё это — игра моего воображения, а Карма — жестокое наваждение, но… прошу, не надо… это была бы самая жестокая шутка. Отрицательно замотал головой, обещая ему не ругаться, хотя в тайне всё равно скрещивал пальцы. — Я зачастил прогуливать школу, почти не появлялся на занятиях, так что сегодня с большой вероятностью классный заглянет ко мне домой. Не хотелось бы с ним пересекаться, ещё больше не хотелось бы, чтобы он пересекался с мамой, но тут уж я ничего поделать не могу… нет, могу — уйти на время от проблемы. В принципе, я только что это сделал, — я легонько стукнул его прямо под рёбра, из-за чего он неожиданно охнул и засмеялся, — так, давай уж без этого, не хочу слышать пыхтения и ругань того, кто вообще не вылезает из дома на занятия. Я бы точно стукнул его ещё раз, но он перехватил мою ладонь, длинными пальцами оглаживая запястье и плавно передвигаясь выше, к её тыльной стороне. Нет, он точно не был наваждением. Карма реален. Мы с ним оба реальны. И всё, происходящее в моей семье, к сожалению, тоже. Если я проведу эту ночь с Кармой, не захочу, чтобы он уходил. — Ты… так одновременно хрупок и силён. Я вопросительно глянул на него, но в его глазах было что-то такое, чего прежде я не наблюдал. Тёплое и томное… отчего-то в груди защемило, и дыхание стало неровным. — Нагиса… — то, как он произносил моё имя, как поглаживал меня по волосам, как мягко заглядывал в глаза, уже выискивая в них ответ на свой ещё незаданный вопрос, как уголки его губ медленно и легко приподнимались, а щёки розовели то ли от тепла одеяла, то ли от смущения. Хотя, я уверен, из-за первого, ведь здесь было так жарко… ужасно жарко. Или всё же прохладно? На лбу выступила лёгкая испарина, подволосники прилипали к лицу, но выползать из кровати не хотелось, совсем нет, тем более, когда напротив лежал Карма, — ты мне нравишься. Больше, чем друг. Я не уверен в том, что ты чувствуешь то же, что и я, потому что это сродни чему-то неправильному… я имею в виду… нет, любить кого-то — не неправильно, но я со своим неправильным укладом в голове люблю тебя по-другому. Ты для меня сильнейшее успокоительное. Рядом с тобой я хочу жить. Мне становится стыдно за желание… за желание покончить со всем. Я слушал его… очень внимательно слушал и не мог оторвать глаз ни от подрагивающих ресниц, ни от печальных, стыдливых глаз, ни от нахмурившихся бровей… я не мог оторвать глаз от него всего. Аккуратно коснулся разгоряченной ладонью его вспыхнувшей щеки и огладил её шершавыми, суховатыми пальцами. Как же он прекрасен… «Ты мой воздух» Из-за мамы я не смог сказать это вслух. Из-за неё я не смог произнести важные слова в такой серьёзный момент. Она… портила мне жизнь. — Воздух? Погоди, это твоё своеобразное да? Или что-то вроде «мне не нужен воздух»? То есть нет? — не сдержав смеха, я прижал ладонь к его несмолкающему рту, прося остановиться. Карма выглядел до жути милым, когда нервничал и пугался, но, несмотря на это, я бы не хотел, чтобы он переживал. Из-за невозможности говорить, я мог лишь кивнуть и надеяться на то, что он поймёт меня без слов. Он же… мог? — Боже, погоди. Это да или нет? Что значит кивок? Это подтверждение к моим словам? Не мог. Я потянулся к его приоткрытым от недоумения губам, легко целуя и оставляя на них почти незаметный влажный отпечаток. Они были тёплыми. Приятными и очень тёплыми. Отстранившись, я уткнулся носом ему в шею, вдыхая этот сладко-дурманящий аромат и прикрывая от удовольствия веки. Ладони сами дрогнули, обхватили его за талию и прошлись по спине, такой крепкой и напряжённой. Прижавшись к нему и так и не открыв глаз, я поймал себя на мысли, на желании на пару минут заснуть. Меня сморил сон. Давно я хорошо не высыпался, а тут под боком был тёплый Карма, в такой холодной и серой комнате. Даже когда были плотно закрыты окна, здесь всё равно было неуютно и прохладно, словно леденящая обстановка давно поселилась в этих стенах. Мама никогда не умела создавать уют. — Нагиса? — кончиками пальцев он прошёлся по моей голове, уткнулся в неё носом и, кажется, мягко улыбнулся, запутываясь в длинных прядках, — спасибо, что существуешь. Что? Что он имел в виду? Я не понимаю. Он прижал меня к себе сильнее, горячо выдыхая и не сдерживая доброй и такой лёгкой усмешки. Переместил ладонь на спину, обнимая и поглаживая по ней, обычно так взрослые гладили своих детей, когда те начинали плакать прямо на улице. Подобное пару раз случалось при мне, когда я задерживался в парке, исподтишка наблюдая за молодыми растерявшимися родителями и их чадом, не стесняющимся и заходящемся в истерике прямо на одной из многолюдных дорожек. Нервное зрелище, но наблюдать за отчаянными попытками взрослых его успокоить было так… так… …завидно. Я хотел приоткрыть веки и глянуть на Карму, но сонливость укрыла с головой, а его тёплые руки, бродившие и вырисовывающие странноватые узоры на моей спине, так приятно успокаивали и одаривали чувством полной защищённости, что невольно я заснул.

***

Грохот и теснота. Трудно дышать. Я проснулся в кромешной темноте, прищуриваясь и пытаясь понять, отчего так трудно двигаться. Да, я засыпал в объятиях Кармы, но он не сжимал меня настолько сильно… пока мысленно пытался разобраться в неудобном положении и понять, что к чему, до ушей донёсся новый стук, из-за которого я неожиданно вздрогнул. Обнимающий меня Карма почувствовал это, но хватку не ослабил. Во мраке я почти не мог разглядеть его лица, но что-то мне подсказывало, что он был обеспокоен… — Нагиса? Мама. Это был голос мамы. Я высвободился из объятий, настороженно вскочил и осел на кровати, а после того, как сердце пробило пару судорожных и громких ударов, прижал ладонь ко рту Кармы, чтобы он не издал ни звука. Ручка двери лихорадочно дёргалась, мама нервно стучалась и что-то бурчало под нос, чуть ли не плача, а Карма пребывал в таком шоке, что даже никак не отреагировал на мои поспешные действия. — Нагиса, милый, открой дверь, — звала она жалостливым голоском, в противовес словам не переставая стучать и дёргать дверь в надежде открыть, — солнце, прости, я погорячилась вчера, но ты должен понимать, я же просто волновалась, — она, правда, переходила на плач и не зная, показывала Карме всю свою мерзкую, давящую на жалость натуру. Не стоило этого делать, мама… он не должен был стать свидетелем такого твоего поведения, — тебе не стало лучше? Надо выпить лекарство ещё раз, прекращай дуться и открывай дверь, милый. Пальцы непроизвольно сжались, из-за чего Карма почти замычал от неприятной боли, но я вовремя расслабил ладонь, а он сомкнул губы, перехватывая мои исхудавшие руки. Темнота мешала мне разглядеть выражение его лица, но я знал, что сейчас он смотрел мне в глаза. Пытался что-то увидеть? Определить по моей реакции, как поступить? — Нагиса, — наигранный плачущий тон сменился серьёзным, — открывай. Она ударила в дверь с такой силы, что та издала страшный треск, но стойко выдержала её натиск. Молчание воцарилось буквально на мгновение, а после мама, вдохнув побольше воздуха и набравшись сил, снова начала истошно пытаться её отворить. Ручка страшно дёргалась, поднималась вверх и вниз так стремительно и пугающе, что я нервно сглатывал, концентрируя взгляд на ней, но Карма в ответ перехватил моё лицо, побуждая смотреть только на него. Как же странно было чувствовать его приятный аромат в такой ситуации… я почти не мог соображать, не знал, что делать и только глупо отмалчивался. — Снова издеваешься надо мной? Выставляешь плохой матерью?! Я делаю для тебя всё, а ты так со мной поступаешь! — гнев сменился… истерикой. Мерзкой истерикой, она осела на пол, хватаясь за ручку и удерживая её в самом низком положении, — я же так люблю тебя… я делаю для тебя всё… пожалуйста, открой, тебе надо выпить лекарство… не заставляй меня ещё больше переживать за тебя, милый… Меня затошнило. Карма прислонил свой лоб к моему и, кажется, прикрыл веки, размыкая свои сладкие губы и шепча мне что-то под нос, опаляя лицо своим горячим, по-настоящему обжигающим дыханием. Я не расслышал… мои глаза, наконец, привыкли к темноте… он был таким красивым и… нереальным. Существовал и не существовал одновременно, как античная статуя. Аккуратные и тонкие изгибы лица, чертовски длинные, подрагивающие ресницы, сведённые к носу и хмурящиеся брови, лохматая чёлка, спадающая на глаза, израненные губы, шершавые ладони… Карма был великолепен. Всегда и везде. В любой ситуации он выглядел божественно и снисходительно по отношению к нам, простым людям. — Хорошо, — более спокойно и холодно произнесла мама, — если так хочется, сиди. Утром тебя ждёт серьёзный разговор. И она ушла, а звук отдаляющихся шагов настолько заласкал слух, что я невольно в довольстве замычал, блаженно прикрывая веки. Тишина, полумрак и тёплый Карма рядом. Разве эта ночь не была прекрасной? Мы сидели друг на против друга, он обхватил меня за талию, поглаживал своими шершавыми ладонями и согревал, вернее укрывал от холода спальни. Он укрывал меня от всего… его губы прильнули к моим, в тишине странные хлипающие звуки поцелуя смущали, но холодок из-за чужого языка во рту отрезвлял. Карма целовался нежно, легко и аккуратно ровно так, будто бы я от любого неосторожного по отношению к себе движения мог раствориться прямо в его горячих руках. Забавное причмокивание, касание дрожащими языками, неосторожный стук зубов и горячее дыхание. Неужели я сходил с ума? Я утопал, обнимая его, плавился от нахлынувшего жара и чувствовал, как нечто стягивалось внизу живота, завязывалось в тугой узел и ныло, ужасно ныло. Его руки продолжали обнимать меня. Тёплые, нежные руки. Бедные и израненные. Я бы зацеловал их, провёл губами от кончиков пальцев до плеч, а потом… потом бы перешёл к уху и также горячо бы выдохнул в него, как любил это делать Карма. Интересно, насколько чувствительными были его уши? Он отстранился, заглянул мне в глаза, пока уголки его губ плавно ползли вверх, он не мог сдержать радости и довольной улыбки. Ему доставляло удовольствие находиться рядом со мной, он не пытался звать меня ласково, потому что знал, что я итак чувствовал всю исходящую от него… любовь ко мне. Я сказал это. Боже, я, правда, только что произнёс это. — Что-то не так? — он заметил мой растерянный взгляд, но я отрицательно мотнул головой в ответ. Карма уложил меня на спину, нависая сверху и не прерывая зрительного контакта, будто продолжая в полумраке пытаться разглядеть что-то в моих помутневших глазах. Неужели надеялся понять, обманывал я или нет? Зря ведь, я Карме не врал. Кажется, никогда. Он наклонился к шее, провёл по ней кончиком носа, вызывая у меня лёгкий смешок из-за чувствительности к щекотке, и повёл вниз, пока его ладони аккуратно забирались под мою хлопковую, мягкую футболку. Пальцы провели по выпирающим рёбрам, потом вверх, задирая ткань и оголяя грудь. Его мягкие губы коснулись солнечного сплетения, россыпью аккуратных поцелуев опустились ниже, к впадинке пупка, проводя по её контуру острым кончиком языка, он словно побуждал меня выгнуться и еле сдержать смех. Нежные касания согревали в ночную прохладу. Меня окутывало свежестью и новшеством ощущений, безумные волны удовольствия и счастья укрывали с головой, заполняли лёгкие и помогали дышать глубоко и редко. Рядом с Кармой я чувствовал себя нужным. Я чувствовал себя защищённым и счастливым. Он поднялся, вновь вглядываясь в мои зрачки, а потом целуя в уголок глаза, невесомо и легко. Прикосновение было недолгим, но для меня это мгновение растянулось на вечность, а хотелось бы сразу на две или три. Карма плюхнулся рядом, укрывая нас одеялом и снова прижимая меня к себе, защищая от всего и всех.