Сбор дани в пользу Рима

Однако под утро сон все же сморил подростка, и он задремал, иногда выныривая из беспокойного чуткого сна. Ранее иногда ему приходилось бодрствовать на охоте, но все же ночь стоила ему нервов. Отповедь легионера он старался не слушать, лишь смеряя его взглядом жгучих черных глаз, но всю ночь старался растянуть веревки, чтобы сбежать. Нежная кожа уже стёрлась и кровила, причиняя неудобства, но все о чем думал младший принц — это о том, как бы вернуться домой. Отец будет беспокоиться. Пусть он не может напрямую послать за ним войско, но он был бы рад, если его любимец вернулся бы. Так думал Аманис, всю ночь прислушиваясь к звукам и безуспешно лелея планы о своем побеге. Лишь бы развязать верёвку, да добрать до кинжала или меча этого легионера... Утро не застало его врасплох — стоило пошевелиться легионеру, как он распахнул свои глаза, подобрался и весь был похож на напуганного степного волчонка, коих ловили да воспитывали для скрещивания с охотничьими собаками, на потеху императору. Кажется, вот он, маленький и загнан в угол, но стоит проявить неосторожность, как этот малыш разорвет тебе протянутую руку, а то и до глотки дотянется... Впрочем, глянув на него, мужчина только хмыкнул да вышел прочь, умывшись и закрепляя меч на поясе. Аманис сглотнул от звуков воды. Только сейчас он понял что голоден и хочет пить — ни того ни другого ему так и не дали с момента погони. Видно, забыли, или хотели сломить его дух... Однако позднее про него вспомнили и принесли какой-то странной каши с мясом да воды. От каши он отказался, а вот воду выпил всю до капли. И когда стражник уже хотел уходить, сообщил, что ему надо опорожнить кишечник... Где-то же они ходят для этого? Солдат мешкался, но беспокоить центуриона по такому поводу было бы странно, так что он сам вывел пленника на верёвке, потянув в сторону выкопанного рва, в котором и справляли нужду легионеры. Едва ли Аманиса чуть не вырвало от запаха, солнце ещё не успело высушить все нечистоты и пахло, конечно, омерзительно. "Шакалы, как так можно... Дети нечистых бесов!.." — продолжал возмущаться принц, но дела свои сделал, пусть даже под взглядом солдата делать это было крайне стыдно и неуютно. Возвращались они тем же путем, и взгляд Аманиса все чаще обращался к короткому кинжалу, что висел у солдата на поясе. Рядом стояли кони... Что стоит напасть, вскочить на коня и улететь в пустыню? Зачем они будут преследовать одинокого человека, среди них ведь ходят множество страшных легенд про одиноких путников в Египте... Может быть, попробовать?... Едва он прикусил губу, подумав об этом, как увидел, что часть воинов уже отправляется, снимаясь с места. Или сейчас, или никогда. Он ускорил шаг, рванул вперёд, выхватывая кинжал и набрасывая на шею воину свою же верёвку, затягивая и придушивая его. Тот было захотел рвануть кинжал, но юноша красноречиво прижал его к горлу, шипя, что прирежет его как собаку, если он не успокоится. А будет стоять смирно и выживет — как бы не был горяч принц, он ещё не был на войне и крови на его руках не было. Сидоний появился через минуту, расталкивая солдат. Про себя проклял солдата, что позволил юнцу взять над собой верх, и решил, что точно всыпет ему плетей — с каких это пор египетские мальчишки могут взять верх над легионером, что за позор? Но сейчас ему надо было сохранить жизнь солдата. И пленника тоже, ведь теперь для всего лагеря он был угрозой, и схватившиеся за мечи легионеры это явно понимали. — Отпусти его, Аманис. Ты ничего этим не добьешься! Место твое тут, согласно велению Цезаря! Терпение его уже лопалось, юнец же, блестя своими глазами, с упорством отступал к коням. Такую бы силу да проворность, да в мирных целях.. Такой бы солдат был, — с уже военной тоской подумалось Квинцию. — Отпусти меня — и солдат останется жив. Потеря одного коня для вас не смертельна, до вечера дойдете до Александрии. А я... Что ж, лучше в пустыне погибну, чем жить среди захватчиков. Юношеский максимализм. Центуриону хотелось как следует оттаскать юношу за уши, чтобы не говорил глупостей. Какие захватчики, его отец даже не видел краем глаза этой войны, что уж говорить о нем. — Отпусти! — шипел мальчишка не хуже змеи и только сильнее прижимал к шее солдата кинжал, походя на загнанного в угол зверька. И неизвестно, чем бы это все закончилось, если бы в этом легионе не было ещё одного солдата, что даже и не думал бежать и кого-то спасать. Он спокойно доел свою кашу, положил ложку в мешочек, предварительно облизав, и пробился через сгрудившихся солдат, доставая кусочек кремня. Ну, как "кусочек"? Хороший такой кусок, с булыжник. Главное сокровище легионера, чтобы развести огонь в любых условиях. Его он и метнул в голову принца, попадая ровнехонько в затылок, да с силой такой, что принц, конечно, не отдал душу свою Амону Ра, но кинжал выронил, а сам упал на песок, погружаясь в блаженную тьму Анубиса, бога подземного мира и сна. — Ну вот... А то развели тут... Клянусь Цезарем, центурион, зачем вы этого мальчишку сюда притащили... Ему бы в игрушки играть, хотя дерзости хоть отбавляй, — прогудел солдат, проходя мимо соратника, ощупывающего горло, и поднимая кремний, складывая бережно в мешочек на поясе и подпинывая мальчишку в бок, а заодно равнодушно глядя, как с затылка течет струйка крови. — Добить, центурион? — Нет. Я ещё надеюсь его объездить, — сказал Сидоний к общему веселью. Аманиса как мешок с зерном, бросили на телегу, связав руки, и более не вспоминали — один центурион бросал в его сторону взгляды, опасаясь, как бы тот по глупости своей не решился свалиться под ноги быкам, ведущим телеги, и всадникам на конях. В этот раз двигались быстрее, и скоро город остался далеко за горизонтом, к ним же приближался лагерь римлян, разбитый, как принято было во всех краях империи, в виде квадрата, с севера — длинные сараи с припасами, в центре хранилище ценностей и дом командующего, префекта лагеря и второго центуриона Марка Деция. Он написал и передал по пути письмо префекту с сообщением о том, что налоги взысканы, зерно отправилось в кладовые, утварь — в сокровищницы Гая Юлия Галла, серебро и золото отправлено в Рим. На его охрану выделили несколько десятков воинов — меньше одного центурия. Квинций Сидоний размышлял: будь все как обычно, вздумал бы он отправляться в Рим с охраной? Никогда в жизни: должность опасная и малопочетная, и в любом случае после вымотавшего его похода в Александрию предпочел бы отоспаться в лагере, но теперь... Был бы юноша наделён спокойным и покладистым нравом, он бы и его оставил при себе оруженосцем, этого же волчонка надо было оторвать от корней, показать, как живёт великая империя, увезти в другие края, где он думать забудет о побеге — слишком долог будет путь домой. Заодно в пути можно будет воспитать его — или разувериться полностью и попросить Цезаря решить его судьбу. Если Аманис окажется неусмиряем, что ж, тем хуже для него. Вот с такими мыслями центурион и достиг стен лагеря. Частокол с дозорным постом встал перед ними, протрубили сигнал, и ворота распахнулись, принимая обе центурии внутрь. Поднялся шум, кони нервничали, Сидоний на время потерял Аманиса из виду, а потом и вовсе забыл, отправившись к префекту доложить о результатах похода. После Гай Юлий Галл позволил ему идти и дал разрешение сопровождать центурий с римским серебром и златом. И тут только, сходя с крыльца длинного строения, Сидоний вновь вспомнил про юношу. Прошёлся мимо кладовых, хотел было поспрашивать кладовщиков или счетоводов, но тут его нашел Деций, один из легионеров, ведавший сбором и распределением пайков. — Твой трофей куда деть? Я поселил бы его в казармы, но парень слишком дик. По правде говоря, я не дал бы ему в руки ни гладий, ни даже нож. Вычищать конюшни тряпкой — вот и все, на что он сгодится. Слишком необуздан. — Я надеюсь с ним справиться. Хочу взять ко двору с собой, поход либо закалит его и выбьет всю дурь из головы, либо ты окажешься прав, достойный Деций. — Помни мои слова, так и будет. Не сможет он привыкнуть. Я бы запер его в темницу, пока не перебесится, но может статься, что это слишком дурная порода. Сидоний мрачно кивнул и попросил проводить юношу к казарме, в которой он квартировал — не на общих нарах, а, как центурион, в отгороженном закутке. Аманис предстал перед его глазами — вид его красноречиво говорил о том, что он уже претерпел пару столкновений с воинами. Руки его были связаны за спиной крепче прежнего, черная краска вокруг глаз растеклась, пачкая лицо, гладкие прежде волосы растрепались, лицо украшали ссадины от пощёчин. — Мне жаль, что ты не был разумен. Я бы хотел развязать тебя, но ты не хочешь служить Цезарю, ты опасен для нас и для себя, и неуравновешен, а потому проведешь ночь в темнице. Подумай ещё раз о том, что, смирившись, ты получил бы снаряжение, стол и кров... Но ты упорствуешь, а потому завтра мы с тобой отправимся ко двору императора Тиберия. В пустыне, в море и за ним бежать тебе будет некуда. Можно было бы двинуться обходным путем через Грецию по берегам Средиземного моря, но разумнее и быстрее было пересечь море на корабле — этот путь не требовал напряжения, и Аманис, если он останется по-прежнему безумен, проведет его запертым в трюме. А уж в морском долгом путешествии... Никто не осудит центуриона, если он воспользуется пару раз этим мальчишкой. С этими мыслями Сидоний достал небольшой нож с плоским гнутым лезвием, и, смотрясь в чан с водой, принялся подбривать короткую светлую щетину, что уже показалась на подбородке. Аманиса увели и закрыли в тюрьме, где обычно держали провинившихся воинов или пленников — правда, Сидоний распорядился, чтобы кормили мальчишку сносно, тем же, что и прочих легионеров: фракийской похлебкой с хлебом. На утро начали снаряжать корабль и переносить на его борт провизию и ценности, к вечеру же парусник отплыл из александрийского порта. Сидоний любовался на огни удаляющегося города, и уже в темноту спустился с палубы вниз, осведомиться у Аманиса, покормили ли его. Если он не соизволит ответить — поделом гордецу, пусть остаётся голодным. Едва ли после пробуждения на телеге Аманис понял, что случилось. Дико болела голова, пекло солнце, а протянув стянутые руки к затылку, юноша почувствовал, как на пальцах осталось что-то теплое. Кровь. Они подняли на него руку, несчастные дикари! Возмущаться сил не было. Его потрясывало и качало, бессонная ночь и болезненный удар сделали свое дело и он отключился, приходя в себя урывками и благодаря богов, что не особо ел — сейчас бы его точно стошнило. Кажется, когда он был маленьким и также ударился, слетев с одной из лестниц, лекари сказали, что он должен лежать не меньше недели. Тогда он только сопел и возмущался, отпихивая нянек, но сейчас, пожалуй, поблагодарил бы жрецов за такие советы. Но уже совсем скоро мысли его заняли совсем другие дела. Приподнявшись, услышав оживление среди солдат, он увидел частокол и понял — они достигли лагеря римлян. Хотелось застонать и уткнуться в мешки с зерном, но кто бы еще ему это дал! Коней направили к складам, мешки принялись сдирать и считать, а его самого, словно куль, сдернули с телеги да усадили рядом, велев сидеть. Кто-то из солдат отпустил в его сторону скабрезные шуточки, просил приподняться да дать себя, такого сладенького, осмотреть… Дальнейшее он плохо помнил. Только, кажется, кинулся на наглеца с связанными руками и вцепился в его мерзкую рожу, едва ли слыша, как он взвыл от боли и чувствуя, как его пинками отдирают от излишне шутливого легионера. Он укусил его за ухо, так что после того, как их разняли, едва ли пострадавший выглядел лучше, чем после битвы, что тоже вызывало смех у остальной солдатни — за серьезного противника Аманиса не воспринимал никто, чем злили его еще сильнее. Именно тогда его и нашел Деций, только зубоскальство солдат он не разделял. Велел легионеру убраться и привести себя в порядок и остановил расправу над юношей, которую тот уже хотел учинить. Сказал, что он трофей центуриона, и если он так хочет его забить до смерти тяжелыми сандалиями, пусть отправляется прямиком к нему или идет вон отсюда. Просить у центуриона его трофей, чтобы потом ему отомстить, казалось гораздо более абсурдной идеей, чем убраться отсюда, так что солдат подчинился. А вот Аманиса связали еще раз да усадили в одном из закрытых складов, до поры, пока Сидоний не принял бы решение. Аманиса еще пару раз стошнило водой, которую ему-таки дали после парочки ударов под дых, но все же ему ужасно хотелось прилечь. И он лег, пока его снова куда-то не отвели. Кажется, легионер что-то говорил, но Аманис плохо понимал, о чем он, все плыло перед глазами. Так что, когда его бросили в блаженную затемненную постройку, он только свернулся калачиком и попытался отлежаться. Ему в забытье снились воды Нила, отец, сестры, прекрасные танцовщицы и его милый Хафу, с которым он так и не успел попрощаться. Пусть думает, что он его бросил — так ему будет легче жить дальше, ведь он вряд ли сможет вернуться от этих варваров. — Эй, ты! Ты есть будешь? Его кто-то толкал в плечо, но Аманис мог только вяло помотать головой. Миску забрали, переругиваясь с кем-то, а после, судя по стучанию ложки, съели все, что там было. После к нему подобрались, обшарили тунику, что после целого дня всех злоключений была уже грязной, но в карманах не нашли ничего и оставили. — Надо же, щегол какой... Чей ты? Поди на невольничьем рынке купили? А ты так ничего. Кто-то из легионеров склонился над ним, осматривая, пока в помещение не вошел стражник, забирая посуду. — А этот чей? — Ты его не трогай. Дикий он. Трофей центуриона, из самого Египта. Сын царька местного. И снова тишина. Аманис нашел в себе силы сесть, осматривая сидящих. Всего двое, но выглядят как воры и убийцы. Один щуплый, с противным взглядом, словно крыса сидит и смотрит из своего уголка. Второй постатнее, но взгляд у него тоже нехороший. Вот и видит сейчас, что его осматривают, да ухмыляется. — Хочешь меня осмотреть, малец? Центуриона тебе мало? Так ты не волнуйся, скоро он тебя приручит, будешь греть ему постель. Юноша презрительно скривился, сплюнул кровь из разбитой губы. — Я воин. Я сын царя. Я не какой-то раб, чтобы греть постели. — Тююю, посмотри-ка на него, Фрокл. Другой бы уже благодарен был, в ногах бы валялся, если бы его взял такой центурион. А этот губы кривит. Ничего, голод да служение быстро тебя уму-разуму научат. Это тебе не Гай Юлий. Он, поговаривают, даже после приказа Цезаря Тиберия не перестал привечать юношей в своем доме. Только особо строптивые пропадают... А Сидоний, может, и не красавчик, но хоть не жестокий. Солдаты его любят, говорят, справедливый он, пусть и строгий. Аманис скривил губы. Ему казалось что один из сидевших тут — засланный заяц, как называли таких пленников в его дворце. Их подсаживали, чтобы разговорить вражеских лазутчиков, которым назначена смерть. Люди иной раз перед смертью начинают разговаривать, думая, что все вокруг обречены на казнь, вот тут их и ловили. Ничего благородного, но военное дело — в принципе нечистое и неблагородное. Благородные быстро умирали.