Сбор дани в пользу Рима

Утром его вытащили из темницы. Снова брезгливо осмотрели да отправили в трюм, где привязали к одному из мест для рабов — к кольцу в стенке трюма. Тряпку на пол бросили — и то ладно, и ушли, оставляя юношу одного. Кажется, он снова забылся, но хоть тошнить перестало — нечем просто было. Ближе к вечеру послышались шаги. Аманис лежал лицом к стенке корабля, укачанный шумом волн и мерным движением, но, услышав шаги, все, что смог — повернуться к мучителю лицом. Вряд ли теперь он был так уж красив, но по крайней мере краску смог стереть с лица, вытеревшись той же тряпкой, что ему бросили. Но все же грязь запеклась на лице и волосах, что для чистоплотного египтянина было сущим ужасом. Не говоря уже о саднящих запястьях, растертых грубой веревкой в кровь во время попыток вырваться из нее. — Я не могу есть. Отдал еду другим, — прошептал он. Губы потрескались от жары и потери влаги, глаза были покрасневшими и усталыми. Впрочем, чего он ждал после таких суток, богатых на приключения? — Куда мы едем? Кажется, он услышал от грузчиков что-то про Рим, но они разговаривали на такой дикой смеси латинского и еще какого-то языка, да еще и перемежая слова шуточками, что он понимал только некоторые слова. Они смотрели на него брезгливо, а он умолял их: — Воды... И только потом увидел позади своего мучителя. Центурион поднялся и исчез довольно быстро — как бы ни был он зол на парня и как бы ни сомневался в его характере, сердце у него дрогнуло от жалости. И от контраста: он-то помнил, как выглядел Аманис неделю назад, как заносчиво глядел на него и как был за это наказан. Сидоний понимал, что сам отчасти был тому виной. Впрочем, жалость его вовсе не простиралась так далеко, чтобы помыслить о возврате избалованного сынка отцу. А вот воды в плошке он принес и подвинул ее к губам Аманиса, подхватив юношу за плечи. Тот ополовинил глубокую чашку жадными глотками и снова вознамерился впасть в забытье — видно, море и постоянная качка были ему в новинку, и он страдал. Сидоний хорошо знал, что это такое, но он плавал уже не раз и не два, а потому переносил лёгкую тошноту спокойнее. Он обмыл юноше лицо, убирая с него темные разводы пыли и, позаимствовав у матросов какую-то ветошь, устроил Аманису нечто вроде изголовья. Принес похлёбки — совершено напрасно, тот вновь отказался и выглядел изможденнее прежнего. Становилось заметно, что он и рад был бы перекусить, но еда сразу просилась наружу. Так и прошли следующие две недели — могли бы управиться и доплыть раньше, но дня на три их настиг штиль, из-за которого корабль двигался еле-еле, как ни погоняй гребцов. Сидоний проводил время в попытках ухаживать за пленником, которого все остальные не раз предлагали выбросить за борт. Другие легионеры и вовсе не понимали, к чему императору никчемный египтянин и почему Сидоний не оставил его при себе в лагере, а он и сам жалел об этом. Он с тревогой смотрел, как юноша слабеет с каждым днём, тайком приносил ему белого хлеба и фрукты, которые подавали за столом только капитану и нескольким центурионам. Аманис откусывал понемногу и дичиться вроде бы перестал, в основном из-за слабости. Даже благодарил пару раз тихо, еле слышно. Воду он пил охотно, не отказывался. Сидоний пару раз обтирал его водой, за время долгих походов зная, как важно поддерживать тело в чистоте. По вечерам и рано утром он вытаскивал его к отверстиям, куда можно было справить нужду, и его порядочно тревожило то, что юноша худеет день ото дня. Потому он как никогда возблагодарил небо и Меркурия, повелителя путешествий, когда на горизонте показались серые скалы — оконечность Апеннинского полуострова. Им ещё долго предстояло держаться этого берега, огибая его, но впереди был порт, куда собирались встать на сутки, чтобы заменить пару досок, выпавших из обшивки, а прежде всего пополнить запасы воды. Когда корабль стоял неподвижно, сойти на берег было нельзя — Сидоний охранял золото императора в пути. Зато, спустившись вниз, он обнаружил Аманиса не в беспамятстве, как обычно, а в сознании, что радовало. — Через неделю или меньше доберёмся до Рима. Юноша простонал жалобно. Ещё неделя качки явно казалась ему пыткой. И немудрено. К прибытию он так ослаб, что не мог подняться сам, и центурион стащил его на причал, держа на руках. Наверное, его стоило доставить ко дворцу: в письме префекта казначею двора упоминалось о ом, что Птолемей пятнадцатый выдал сына в залог верности и уплаты долга, но этим Сидоний решил пренебречь и привести юношу, если только ему напомнят и потребуют. Однако ему сыграло на руку то, что престарелый тиран Тиберий слег с лихорадкой, во дворце же творились неразбериха и хаос, и казначею было не до пленного сына фараона, который стал бы попросту лишним ртом. Так что Сидоний при случае помянул, что взял его на обучение в свою центурию, и не более. Аманис же с первого дня пребывал в местных казармах, где у его покровителя был не закуток за дощатой перегородкой, как в полевых условиях, а небольшой каменный домик. В нем ему и предлагалось отлежаться, пока центурион отсутствовал по делам. Точнее, как предлагалось, его туда привезли и передали на поруки слугам, дородной кухарке да ее мужу, что должен был делать работу по дому, чистить коня и ухаживать за оружием центуриона, помогая ему в делах. Отдав все необходимые указания, Сидоний отправился по делам, а юношу обустроили в небольшой, но довольно уютной комнате, хоть и простой. Вдвоем слуги осторожно обмыли его, пусть и пленник смущался и просил оставить его в одиночестве, плача от беспомощности, но куда там — ещё в бочке захлебнется! Не тащить же его, едва стоящего, в термы, да и то туда его мог отвести только их хозяин... Так что пришлось довольствоваться тем, что было. Но ей богу, чуть не отдав Анубису душу за три недели, Амарис был уже готов на любые условия, лишь бы суметь помыться и поспать без качки. Кажется, ещё на борту центурион снял с него веревки — куда бы он убежал? А уж учитывая слабость и то, что пленник почти не ел, да ещё и сотрясение, что у него было, веревки и правда были лишними. Но вопрос, почему центурион за ним ходил, все так же остался на губах у принца Египта. Он задал его слугам (или рабам?), но те не захотели отвечать или не поняли его, как знать. Оставалось только склониться в задумчивости и упасть в объятия кровати. Пусть та и не была такой мягкой, но уж точно не чета углу корабля с тряпками... — Ох, господин, такой он худой, такой худой... Будто сынишка мой во время болезни. Я варю ему похлёбки, но ест он как птичка, больше спит, — причитала кухарка, когда центурион вернулся домой после выпавших на его долю дел. Его проводили в комнату, даже не запертую, с приоткрытой дверью. И если в голове Сидония и промелькнула мысль о том, что малец мог бы сбежать, то она оставила его в тот момент, когда он увидел накрытого лёгким расшитым покрывалом юношу, явно снова спящего. Кудри его отросли за время плавания и теперь спускались до плеч. А лицо пусть и было измождено, но после нескольких дней отдыха и хорошего питания вместе с помывкой все же выглядело уже лучше. — Что прикажете с ним делать, господин? Слуга застыл неподалеку, почтительно кланяясь их защитнику, великому центуриону Рима. — Приказано поставить его воином в центурию. Отец отослал его обучаться воинскому искусству, — и Сидоний, переглянувшись с слугой-солдатом, расхохотался. Слишком уж не вязался ослабший и изможденный Аманис с той тяжелой и простой работой, что проделывали воины. Правда, положение его можно было трактовать довольно широко, чем он и пользовался... Но это до поры, а парня надо было куда-то пристроить, да и знатный отец наверняка станет о нем справляться. И Сидоний откашлялся, оборвав хохот. — Ладно. Это потом, когда оправится. Он тяжело болел. — Прислать лагерного медика, центурий? Скоро на пороге появился степенный и неторопливый Терций Рустиус, чья внушительная фигура и мрачный вид могли бы внушить незнакомому с ним страх — центурион же знал, что добродушнее него человека сыскать сложно, и его не слишком веселой должности невозмутимость играла на руку. — Я получил приказ зачислить юношу в свою центурию, но он, как видишь, болен, и если бы ты на месяц сентябрь освободил его от службы и написал заключение... Лазарета ему не потребуется. Терций кивнул, но отнесся к работе тщательно — подошел, осмотрел, коснулся лба широкой прохладной ладонью, и нашел юношу здоровым, хотя ослабшим и подверженным лихорадке — последнее проистекало из того, что обычно лагерный врач не имел дела с египтянами и смуглый оттенок кожи и желтые белки глаз его смутили. Потом он покинул их. — Ну, вот ты и здесь и, насколько я знаю, уже в силах подниматься. Еще с неделю можешь лежать, но потом примешься за работу и обучение. Я покажу тебе, как устроен лагерь. Жаль, что ты плохо знаешь латынь — мне не помешал бы грамотный писец. Ну, может быть, попадешь на кухню или поможешь чистить снаряжение... Не смей фыркать. Последняя угроза была сказана скорее так, для острастки. Аманис оставался равнодушен. Лицо его показалось центуриону полным глубокой тоски. Он присел рядом на постель, взял его за плечо, встряхнул. — Тосковать не дело. Жизнь бросает нас в разные места. Не печалься по покинутому дому. Если твой отец станет исправно вносить налоги, через несколько лет тебе позволят вернуться. Твоя задача — продержаться и вернуться к нему достойным воином. А места лучшего, чем великая римская армия, завоевавшая половину мира, ты не отыщешь. Подумай. На этом и он покинул его: ждал смотр войск, обход казарм и наконец — поздний ужин, после которого он вспомнил, что отдал собственную постель юноше. Впрочем, ничего зазорного в том, чтобы лечь на дощатый пол, он не видел... С другой стороны — "Кому ты лжешь?" — говорил ему какой-то внутренний голос, и привыкшему к честности центуриону было тяжело лгать самому себе. Да, сын Птолемея ему понравился. Он опасался разве что того, что, улегшись с ним, получит кинжал под ребро — глупая смерть для такого опытного воина. Ему, как ни странно, хотелось расположить к себе юношу, а не взять силой, хотя это он мог. Вот ведь глупость! И он лег, усмехаясь самому себе. Аманис проводил его тоскливым взглядом. Отец не станет. Даже ради него не будет. Пусть снаружи все выглядело вполне неплохо, но он же знал, на самом деле не все так прекрасно в царстве Египта, как это пытаются показать брат и отец. Зерна хватит, но последние несколько лет были скудными и дай боги, чтобы этот разлив Нила был более милостив к беднякам и его народу, ведь если они начнут вымирать, даже фараону не удержаться на троне. Днём к нему пришла женщина. Она принесла ароматной похлёбки и свежего хлеба, и Аманис не смог удержаться оттого, чтобы не съесть все, тихо поблагодарив ее после на латинском. Она так лучезарно улыбнулась, что ему даже стало стыдно в ответ на свою агрессию и на то что он ничем не может ей помочь. Впрочем, по правде говоря, сил у него сейчас было только чтобы дойти до двери и обратно. Одежду ему выдали после помывки, — грубую тогу, сандалии, и остальное, что носили легионеры. Не хватало только доспехов сверху. Но что делать, не ходить же в грязном или в обносках? И пришлось примириться и снова лечь спать, тем более после еды его снова сморило — сказывалась и болезнь, и болящая голова, и акклиматизация. Однако же, он совершенно не был готов к тому, что проснувшись уже в ночи и спустив ноги, потянувшись к воде, что стояла у столика, он наткнется... Да да, на спящего легионера. Завернувшегося в плащ и спящего прямо на полу! Аманис был озадачен. В этом доме больше нет кроватей? Почему он спит у него? Или же он боится, что пленник сбежит? Что происходит в этой странной армии? Не найдя ответов, он отпил и снова съежился на кровати, то и дело вздрагивая, когда легионер ворочался. Кажется, он спал, изнеженный же Аманис совершенно не понимал, как такое возможно, а потому... Ох, как же ему было стыдно... Все-таки он осторожно тронул легионера за плечо и, уговаривая себя, что это только благодарность за то, что он не убил его в море и не бросил (а в том, что он в одиночку умер бы, Аманис не сомневался ни капли), предложил ему лечь на кровать. К черту, но если они лягут ногами к голове, места хватит всем. Римляне были аккуратны и опрятны, по крайней мере, от легионера ничем не пахло, так что вопросы брезгливости он мог откинуть прочь. Сидоний в ответ на предложение разделить постель удивился. Но, скатав в изголовье собственный плащ, улёгся на кровать и не сделал попыток коснуться своего соседа, чем, ей-богу, даже удивил Аманиса, если не возмутил. Правда, египтянин помнил, как выглядел в зеркале, а потому в глубокой ночи ему показалось странным возмущаться подобным, и он тоже уложил голову на мягкое изголовье, скорее закрывая глаза. Наутро он не вспомнил, как ушел Сидоний. Легионер двигался совершенно бесшумно и это несколько пугало египтянина. И все же говорить он ничего не стал, напротив, старался скорее прийти в себя и выздороветь, все-таки смотреть в окно на лагерь становилось уже скучно.