Сбор дани в пользу Рима

Через неделю Аманис уже мог вставать и дойти до отхожего места, не шатаясь и не теряя равновесие. Ел он теперь в передней комнате, которая предваряла место, где они спали. Центурион притащил себе досок и шкуру с куском ткани, устроил лежанку в углу, которую можно было быстро убрать, на вопросы Аманиса только отмалчивался — что там, ему самому не хотелось отпускать юношу в общую казарму. Сидоний присматривался: он не был уверен, что парень сумеет приспособиться к общему ритму — вставали рано, затемно, начинали день с упражнений, завтрака и работы. Но спал он чутко и, как пришел в себя, не лежал в постели до полудня — видно было по красивому личику, что он скучает взаперти, но боится высунуться. Так его и нашел очередным утром центурион. — Ну что, поднимайся, устрою тебе экскурсию по лагерю, после попробуешь пройтись строем и метать кинжал. Идем сперва к кладовым, там казначей выдаст тебе щит, кинжал и гладий. Впрочем, этот лагерь был устроен ровно так же, как и в долине Нила: все римские укрепления строились по одному принципу. Он имел форму скорее квадратную, чем прямоугольную, с четырех сторон огорожен недавно выложенной из камня ровной высокой стеной, с юга и с севера располагались ворота для въезда телег и посты со стражниками при них. Лагерь был поделен на четыре части перекрещивающимися улицами, у перекрестья стояли дом префекта, высокие сараи — кладовые зерна и другой провизии, оружейная и домики поменьше — для центурионов, откуда и вышли сейчас Квинций Сидоний и следовавший за ним по пятам Аманис. — Приветствую тебя, Макарий, — центурион поднял руку. Высокий крепкий грек вскинул руку в ответном приветствии. — Выдай на нового воина оружие. Не беспокойся, записка префектом написана еще с месяц тому назад. Раньше он недомогал и не получил его сразу. Вопреки опасениям, тот при слове "новый воин" смеяться не стал. Они прошли за двойные двери в оружейную — она была сложена из толстенных плит, скрепленных меж собой особым раствором, который при твердении обретал прочность камня. Здесь стоял большой ларь с оружием, вдоль стен висели щиты на вделанных в стену штырях. Сидоний выбрал навскидку тот, что казался полегче, подобрал к нему кинжал и меч — те были одинаковыми для всех. Упражняться с ними сразу было ни к чему, один только кинжал он закрепил у юноши на поясе, остальное отнес в их дом, после чего продолжил обход. Вдоль перекрестных улиц стояли длинные каменные строения — казармы. Одна центурия упражнялась, воины из других занимались хозяйственными делами: одни чистили стойла и собственное снаряжение, другие помогали разгрузить подводу, третьи колотили невысокий сарай — может быть, для гусей или куриц. Три стены вокруг лагеря не давали рассмотреть, что находится за ним, но четвертая относилась не к нему, а была частью прежнего укрепления, очень старого — она тоже была толстой, но низкой, вдобавок между некоторыми камнями были такие зазоры с выветрившимся песком, что смотреться можно было как в окно. Виднелись сквозь эти щели луга, впрочем, возделанные, а далеко на пригорке длинные сараи — может, там была ферма. Аманис казался центуриону внимательнее и куда спокойнее — то ли болезнь сыграла роль, то ли смирился со своей участью. Но теперь он не избегал общих занятий, к вечеру встал в строй, тренировался в беге по периметру, кинжал метал если и хуже других, то с непривычки. Сидоний сам собирался потренировать его в ближнем бою. Остальные легионеры, конечно, глазели, но кроме римлян и варваров-германцев были и греки, и финикийцы, и нубийцы, так что дивиться юноше-египтянину подолгу никто не собирался. Конечно, ничего не проходит так быстро и бесследно, так что ещё пару раз Аманис влезал в разборки и даже был отправлен на дополнительные тяжёлые работы, с которых вернулся только спустя сутки — его заставили таскать кирпичи для нового загона для скота. Его нежная кожа на ладонях быстро полопалась и загрубела, а лагерные порядки казались поистине ужасными. Благо, сами легионеры у костра часто рассказывали правила поведения, и одно только то, что за потерю знака отличия могут казнить, ей-богу, сама мысль, приводила в ужас Аманиса. Он стал молчалив. С Сидонием он и так почти не говорил, а друзей среди легионеров у него не было. Никто не хотел говорить с угрюмым египтянином по своему желанию, только если он вдруг спрашивал что-то. Одно радовало, что от учений он не уклонялся, и сам не нарывался, так что если на него не обращали внимания и не задирали, он был вполне послушен. А свой статус, он вполне ожидаемо, раскрывать не стал. Аманис, египтянин, — вот и все, что услышали его соседи по центурию. Кто-то, конечно, догадывался, почему он до сих пор не в общей казарме, но это те, кто поумнее, и они не распространялись, опасаясь пересудов и того, что эти слухи могут дойти до самого Сидония. Но среди плохого, было и хорошее. Как и все тонко сложенные и темнокожие воины, да ещё и в силу своего возраста, Аманис был более юрким и аккуратным, а потому пока легко выигрывал бои на учебных сражениях, поскольку крутился с гладием или кинжалом куда быстрее. Он ведь уже тренировался до этого, хотя римский гладий явно был для него слишком тяжёлым и египтянин долго разминал запястья после тренировок. Центурион иногда наблюдал за ним, и, надо сказать, парень приятно его удивлял. Он-то ожидал, что его существование станет чередой скандалов, но тот демонстрировал ловкость и выносливость. По общему соглашению свою спальню он отдал ему, свою лежанку перетащил в переднюю, которая использовалась то как трапезная, то как совещательная, то как место, где писец под диктовку центуриона составлял прошения и донесения к легату или префекту лагеря. Может, Аманису и приходилось непросто, но этот период надо было пережить — вот Сидоний и смотрел, как юноша постепенно становится частью команды и как его пускают вечером за костер послушать байки и поболтать. Фигура его вновь окрепла, он казался сильнее прежнего, и на то, как он учится отбивать удары в ближней обороне, можно было залюбоваться — он отдавался этому занятию как-то особенно грациозно, точно дикая кошка. Меж тем подходило время Сатурналий — на эту неделю дисциплину в лагере никто не отменял, однако от хозяйственных работ воины освобождались и могли отправиться в город или предместья — вознести жертву, посмотреть на шествия, посетить термы на целый день, а не на один вечер, как обычно. Об этом-то Сидоний и объявил возвращавшемуся затемно под их общий кров Аманису. — Близятся дни, когда народ возносит хвалу Сатурну. Так что можешь быть завтра после построения свободен, пройтись с друзьями. — Нет, центурион, — тот только вздохнул и покачал головой. Сидоний подумал было, что он все еще дуется на него, но потом сообразил, что юноша не был римлянином и потому особого восторга при этом известии не испытал. Сам он не то что бы ждал празднеств, но любил пройтись иной раз по вечерней дороге, зайти в термы Диоклетиана, потом добраться до Форума, оттуда — до Капитолия или театра Марцелла, если там приглашают зрителей. А если заглянуть по пути в таверну и смочить горло вином, поход в город и вовсе представлялся радостью. Потому-то на другой день он и вернулся, отыскав Аманиса на постели — тот если и дремал, при виде него чутко открыл глаза. — Поднимайся, надень чистую тунику и идем. Побываешь хоть в термах и в самом городе. Он было подумал, что Аманис не привык появляться на людях без рабов и слуг, да и в простых одеждах тоже. И все-таки он согласился. — Что ж, если ты того желаешь, центурион. Аманис, конечно, удивился, когда центурион его куда-то позвал, но остальные еще утром разошлись кто куда, а он собирался предаться праздному ничегонеделанию, поэтому… просто поднялся и пошел — все веселее, чем валяться на постели целый день или схлопотать наказание, праздно шатаясь по лагерю и не понравившись кому-нибудь вышестоящему… Тон его лишился прежней заносчивости, и сейчас египтянин казался скорее застенчивым. Шагая по улицам, поднимая пыль и рассматривая идущих мимо горожан, а то и стоящих и праздно болтающих вокруг, Аманис с каждым разом узнавал все больше. Вон идущие богатые матроны, а за ними служанки, что держат простенький зонтик над их головами, чтобы им не было жарко. Или вон, знакомые из другого центурия — их обычно ставили на тренировках против друг друга. Или вон вереница рабов, идут на рынок, и Аманис торопливо отвернулся от них, с каждым разом напоминая себе, что мало чем отличается от них — лишь условиями проживания, да и только. Поля вокруг лагеря желтели срезанными стеблями, заканчивалась жатва, то и дело плелись мимо них повозки с зерном, гуляли и другие воины, и простые люди, и даже рабы. Общая дорога была пыльной и многолюдной, но вот они свернули в сад возле терм, и их накрыла приятная прохлада. Деревья здесь еще зеленели листвой, издалека звучала музыка, и Сидоний, заплатив за двоих, провел юношу внутрь. Дивная архитектура против величественной египетской казалась несоизмеримо тоньше, изящней, но тут не было таких циклопических масштабов — все строилось соразмерно простому человеку. Бледно розовели колонны в приятном полумраке, плескалась теплая вода, слышался смех. Народ в дневную пору спасался тут от жары, но теперь зной уходил, и здесь было не так многолюдно: для них обоих нашлось уединенное место с общим углублением, в котором можно было омыться, и свободными скамьями-ступенями вокруг. Служанка поднесла вина и созревших оливок с хлебом, и Сидоний искренне надеялся на то, что Аманис хоть немного оттает, приобнял, хоть и без намеков. В термах Аманис ожил, рассматривая то, как они устроены и с интересом прищуриваясь. Интересно, а дома у него получилось бы создать подобное? Да, у них были собственные хаммамы, и все же римляне были на высоте. Они сели в саду, отдыхая после короткой дороги. Тут люди отдыхали, омывались и готовились к тому, чтобы войти в сами помещения терм. Аманис коротко пронаблюдал за входящими и выходящими людьми, за неторопливо ведущими беседу римлянами, и заметил что тут нет ни одной женщины. Служанка улыбнулась на его вопрос, и пояснила, что женщины моются в другой части, и для них отдельный вход, и у них это неприлично, хотя когда-то все мылись вместе. Этот ответ вполне удовлетворил Аманиса и он сунул в рот оливку, откусывая кусочек до косточки и чуть напрягаясь, когда центурион его обнял. Нет, он все еще помнил его теплое отношение, но… В лагере ему несколько раз намекали на подобные отношения, но каждый раз явно подразумевали, что снизу будет сам египтянин. А он хоть и не задумывался над подобным, но и особо не тяготел душой к кому-то, а потому аккуратно сворачивал подобные разговоры и прослыл недотрогой. Или уже занятым. Может быть, поэтому и шли разговоры о них с центурионом. Жили-то они в одном доме. Аманису подумалось, что стоит, наверное, переехать в общие казармы. Солдаты говорили, что там тоже неплохо… В конце концов, он и правда был занятым, как же его Хафу, милый и нежный Хафу, оставленный в песках родного Египта? Он, конечно, не будет его ждать, и через пару лет уже будет чьим-то мужем, поднимаясь с низов по карьерной лестнице, пока, как и его отец, не займет место при фараоне, но… Египтянин опустил взгляд вниз, рассматривая собственные ноги в теплой воде и вздыхая. Рука центуриона так и лежала на месте, и Аманис не мог решиться, скинуть ее или же нет. Какие вообще у него чувства вызывал этот строгий и собранный мужчина? Центурион задавал себе тот же вопрос. Но время у них было, а торопить события он не хотел. Подлил себе и Аманису еще вина и расслабленно размышлял. Напиток был приятным на вкус, немного сладкого, немного горького — точно как и в его отношениях с Аманисом. И потом, он сам так давно сюда не выбирался, что был рад всему — и нежаркой погоде, и величественному прохладному залу, и простой закуске, и воде, которая расслабляла вечно напряженные мышцы, и даже компания веселящихся крестьян в другом конце зала не раздражала. Он погладил юношу по бедру еще немного, вспомнил, как выглядели его бедра в разрезах туники — один вид захватывал дух. Аманис не отстранялся, но и вешаться ему на шею не собирался, и ничего удивительного в этом не было. Сидоний поднес кубок к его губам — может, напиток поможет ему расслабиться. — Полагаю, ты устал от лагерных порядков. Сегодня можно позволить себе отдохнуть. — Не устал, центурион. — Вот как? Радуйся, что нас в отсутствие походов не отправили строить дорогу или новый лагерь преторианцев. Вот где тяжелая работа — не подумай, что я пугаю. Но такое случается, — он посмотрел на Аманиса внимательно. — Все еще тоскуешь по родине? Тебе здесь не нравится? — Отчего? Очень, — коротко ответил юноша. — Можем пройтись по городу. Ты пока не увидел и сотой части его красоты. Идем и прогуляемся до театра Марцелла или до Пантеона. Город вовсе не походил на Александрию. Иная архитектура, иные улицы, которые, сливаясь, могли образовывать широкую площадь, уступами спускавшуюся к реке, иной характер горожан, которые прогуливались и беседовали открыто, часто собираясь группами, мягкий солнечный свет — а какое разнообразие зданий! Одни хранили первозданные белый или чуть желтоватый цвет, присущий песчанику, другие, облицованные мрамором, были украшены его природным узором — серыми, зеленоватыми, желтыми, розовыми прожилками, темнел гранит, который бывал тут редок, местами фасады красили ярко, и они были украшены статуями, которые ничуть не походили на огромные и величественные изваяния Египта. Местные боги походили на людей и оттого были особенно близки. Они добрались до сада с чахлыми деревцами — за каменным забором скрывалась чья-то вилла, но двор перед ней был открыт множеству торговцев. Затем наступило время обеда, и Сидоний повел юношу на постоялый двор на окраине города — тот был неказист, но ароматные запахи говорили сами за себя. Народа здесь было много, но жаркое с хлебом и ячменное пиво компенсировало все — и шум, и неумелую игру. А под вечер пора было возвращаться назад. Но, надо сказать, в эти дни за точным временем возвращения в лагерь вольных никто не следил, а потому центурион позволил себе задержаться. Они прилично отдалились от той дороги, которая привела их в вечный город, но срезать путь можно было через рощи и поля. Что он и сделал; на сиреневом темневшем небе горели первые бледные звезды, всходила луна, почти полная, обещавшая ярко осветить все дороги. То было его любимое время суток. — Послушай, ты бесконечно так молчалив и мрачен, что я иной раз волнуюсь. — Вовсе нет, центурион. — Брось ты это свое... Можешь звать меня по имени. Я для тебя все еще злодей, а? И Сидоний посмотрел на парня — тот улыбнулся, отрицательно качая головой, но на смуглом лице других эмоций не было. В эту пору брели из города не одни они, а множество загулявших купцов, крестьян, приезжавших торговать зерном, маслом или оливками, так что бояться не приходилось. Даже роща была полна голосов, хотя в полумраке фигуры в туниках и коротких тогах казались белыми пятнами, не больше. Сидоний сделал было новую попытку обнять Аманиса за плечи, но тот шел словно по принуждению — и он приотпустил его, предоставив идти следом в удобном ему темпе, сам же, забежав вперед, смешался с большой компанией гуляк и, обогнув их, зашел сзади. Им владело веселое, отчасти приподнятое из-за выпитого настроение, и довольно скоро он прижал юношу за плечи к стволу широкой ветлы, жадно целуя. Надо сказать, что, задумавшись, Аманис даже не увидел, что центурион покинул его, спокойно бредя по дороге, и рассматривая идущих впереди людей, видя только очертания их тел, хоть луна и светила весьма ярко… Выпитое вино, а также то, что в термах он не преминул воспользоваться услугами массажисток и впервые снова умастил свою кожу пряностями и маслами, ничуть не стесняясь взглядов всех остальных (и жадного взгляда одного легионера), разморили его, и сейчас в голове была только приятная тяжесть да насыщенность дня впечатлениями. Пусть он и не показывал этого, однако Рим все же поражал своим величием, особенно учитывая, что юноша до сих пор нигде не был, кроме своего дворца и ближайших городов, Александрии, например. Поэтому, когда сзади его кто-то обнял, сначала вытолкнув из общей толпы, а после и вовсе прижав к ветле, целуя в плечо, а после и в губы, жадно завладевая ртом, он поначалу опешил. Кто это вообще такой, и как он смеет так сжимать его в объятиях, будто бы он имеет на него права? Хотя целуется он, конечно… Однако, как бы ему ни было приятно, все же наглеца ждала широкая оплеуха и зазвеневший от негодования голос, вопрошающий, да как он посмел, и кто он такой? Аманис узнал центуриона, — да и кто бы еще поступил бы так, но отчего-то решил сделать вид, что понятия не имеет, кто это такой. Для чего ему этот театр, он в тот момент и сам не понял, но предчувствие шалости заняло все его существо. Наглец, прикусив нижнюю губу юноши, отступил, скрываясь во тьме и оставляя подростка с бешено бьющимся сердцем одного, а еще… с широкой улыбкой на губах. О да, теперь он знал, что нравится центуриону, и что занимает его мысли настолько, что выпитое вино дало ему сил и смелости сделать первый шаг. Пусть и такой детский. Когда он вернулся в их домик, центурион уже был там. Пощечины было не видно, или же Сидоний старался не поворачиваться к нему пострадавшей стороной, поэтому, сдержанно поблагодарив его за день, Аманис ушел в комнату, стелясь и ложась.