Сбор дани в пользу Рима

Факелы на улице уже были погашены и свеча в комнате уже тоже, когда Аманис увидел, как в комнату кто-то тихо входит и замирает над его кроватью. А надо сказать, что при теплых ночах Рима египтянин часто спал распахнутым. Вот и сейчас он лежал на боку, подложив ладонь под голову, простыня упала за спину, длинный хитон задрался выше середины бедра, обнажая смуглую нежную кожу, еще пахнущую специями и маслом из термы. Египтянин замер, не открывая глаз, из-под полуопущенных ресниц рассматривая, что же будет делать центурион? Осмелится ли он сейчас сделать еще один шаг? И как он это представляет, что он будет главенствовать над ним? Сидоний после прохладной ночной прогулки, разгоряченный вином и сорванным поцелуем, чувствовал себя и впрямь несколько иначе, чем обычно он себя ощущал, будучи флегматичным и хладнокровным от природы. Взгляд за взглядом он проходился по аппетитной заднице, обрисовывавшейся под туникой, и по мускулистым, но не потерявшим соблазнительной стройности и округлости бедрам. Значит, сперва этот недотрога делал вид, что ничего на замечает, залепил ему такую пощечину, что кожа до сих пор приятно горела, а теперь еще и собрался уснуть, и завтра улыбнется ему за завтраком, как ни в чем не бывало? Ну уж нет. И центурион, приотворив дверь, сел на край его лежанки и грубой горячей ладонью прошелся по смуглому бедру. А потом поймал на себе ответный взгляд Аманиса — тот все это время наблюдал за ним сквозь ресницы. И снова делал вид, будто ничего не происходит... Может, и к лучшему. — Ты же сам заметил, что приглянулся мне, — будто уговаривая, начал Сидоний. — Так что не вздумай теперь царапаться в ответ как кошка! Ну, не бойся. Я тебя не обижу. Ты стал для меня милее всех, сын Нила, так что теперь... На этом красноречие германца окончилось, и он, окончив несмелые ласки, попросту взял юношу в охапку, устраивая у себя на коленях. В этот раз поцелуи его были жадными, а объятия такими крепкими, что не вырваться. — Я любуюсь тобой каждый день, все в тебе дивно — и алые губы, и черные глаза, и твои волосы, и бедра в разрезах туники... Кажется, к такому Аманис не был готов. Горячая рука коснулась бедра, поползла выше, и он не смог скрыть своего удивления, да так, что центурион заметил, что он не спит. Стоит ли говорить, что уже в следующее мгновение он оказался в цепких сильных руках, и едва ли из них можно было вырваться, несмотря на то, пытался упираться ладонями в его грудь. — Ты пьян, центурион, прекрати, ведь утром ты будешь жалеть об этом… Но как бы он не старался, тот продолжал бормотать ему слова признания, целовать ключицы и горло, открытые в легком повседневном хитоне, явно не намереваясь отпускать свою добычу, раз уж дорвался. Вот руки тянутся к бедрам, ласкают, поднимают край хитона, проходятся по коже и поднимаются на талию. Кажется, легионер хочет стащить с него хитон, и сердце египтянина замирает — он к такому не готов, ведь Сидоний явно не желает останавливаться в поцелуях, и вряд ли понимает, что снизу египтянин не был очень давно… Мысли о том, что у него получится подмять под себя взрослого серьезного центуриона, Аманис оставил еще при первых раздумиях о том, что у них может получиться. Сейчас же только тихо и нервно выдыхал в чужие губы, что терзали его, спуская на умащенную кожу и наслаждаясь запахом меда и вина на ней. — Остановись… Это ведь неправильно и запрещено у вас. Последняя попытка воззвать к разуму легионера, но и она провалилась, и Аманис почувствовал, как ласки центуриона медленно зажигают в нем кровь, будоражат и прогоняют последние крупицы сна. За занавешенным окном был слышен смех солдат, кто-то еще не вернулся с гуляний, и вряд ли они представляли, что в каком-то метре от них их начальник наконец-то дорвался до своего приза, что привез себе из жаркой страны. Аманис позволил себе стон, когда ладонь легионера огладила нежно его небольшой член, и тут же закусил губы, жалея об этом — вдруг бы он успокоился? Но куда там, Сидоний уложил его на кровать, ставя колено между ног и нависая над ним. Близко-близко, рассматривая зацелованные губы, и разметавшиеся локоны, отросшие за время службы. Скоро его подстригут, как и всех остальных, и он их лишится, так что оставалось только вплетать пальцы в жесткие волосы, ласкать и наслаждаться. И египтянин замер, распростертый под ним, не решаясь сам его приласкать, и только нервно закусывая губу, тихо выдыхая. — Центурион? — Я позабочусь... Чтобы о нас с тобой никто не узнал. (Хотя, что уж там, весь легион и без того считал, что они пара!) Центурион погладил его по груди, потом помог стащить хитон вовсе — точнее, содрал его. Поцелуй в ключицы, затем в губы, потом в маленькие острые соски — беспорядочные метания между прелестями своего сокровища. — Ты боишься меня? Ещё бы, размеры у него не маленькие. Но он не хотел делать своему мальчику больно. Под всем своим развязным видом опьяненного вином и чужой красотой, хладнокровия Сидоний не лишился и понимал, что, начни юноша кричать и рыдать, не выйдет ничего. Но Аманис только молчал и поглядывал искоса из-под ресниц, чем провоцировал дальнейшие попытки себя завоевать. Центурион продолжал проходиться по его члену все активнее, а свой стимулировать и не требовалось — ему давно было горячо. Одежду он сбросил и вжимался юноше между ягодиц, готовый кончить от одного ощущения того, как приятно тереться об Аманиса в столь интимном месте и как он испуганно поджимается. Правда, первые попытки войти в себя Аманис пресек, сперва ойкнул, потом возмущённо зашипел, что ему больно. Так что из ларя в передней была извлечена мазь для ожогов — пахучая, но мягкая, ничуть не жгучая, и центурион обильно смазал ею свое достоинство, а затем зачерпнул пальцем ещё и прошёлся им по поджатому сфинктеру, растирая маслянистый состав по нежному отверстию. Аманис замер, тяжело дыша. Ещё несколько попыток проникнуть в него окончились неудачей. Аманис вскрикивал и вырывался, и голос его, звонкий и не утративший юношеской нежности, заставлял что-то внутри так переворачиваться, что в очередной момент Сидоний не выдержал — и кончил. — Околдовал одним голосом... Мыслимое ли дело... — Хрипло шепнул центурион, нависая над юношей и поглаживая его округлый бок, тяжело дыша. По телу растекалась слабость, коей он уже давно не чувствовал, и все же, Аманис всё ещё был под ним, раскрытый, жаркий, пахнущий специями, и отставать так просто от него Сидоний не намеревался. Завтра он будет лежать, но пусть, легионер скажет что юноша перебрал и будет сердито кивать головой. Но своего шанса он не упустит... Не сейчас. Ладони в мази прошлись по бёдрам юноши, первый оргазм, можно сказать, прочистил мозг командира, а уж короткий кивок в ответ на вопрос о страхе и вовсе его изумил. — Почему? Аманис покачал головой и с явным стеснением, поведал о том, что собственно и не было ничего у него... почти. — Но там... После пира... Я же слышал! Юноша чуть дёрнул плечом, отворачиваясь. — Это был Хафу. Только один раз я был снизу, с отцом. Тут уж на смену интересу пришло негодование, прежде чем Аманис не поспешил пояснить, что для царской семьи Египта это нормально. Первый раз всегда забирает фараон по своему священному праву, а для остального есть рабы. Что ж, осталось только стереть воспоминания юноши, заменив их на свои сладкие ночи, так что Сидоний этим и занялся. Нет, он не отпустил его, наоборот, привлек к себе, развел ноги, заставляя обнять бедрами, и лаская горячую плоть. Мягкие поцелуи, с лёгкими укусами, пальцы на яичках, аккуратных и мягких, выпитые стоны, когда юноша стал уже подаваться навстречу. Ей-богу, римлянин и не заметил, как собственное возбуждение снова настигло его, а Аманис уже нетерпеливо ерзал на пальце, что проникал в него, растягивая и подготавливая. Вот он добавил второй, склоняясь и буквально не давая юноше выстонать боль в воздух, чувствуя, как он сжимается, а потом успокаивающе вылизал капельку пота, скользящую по сладкой коже, прикусил за мочку уха, понимая, что ещё чуть-чуть — и он позорно уже кончит во второй раз, так и не доведя египетского принца до оргазма... Можно сказать, опозорит всю римскую империю, великую и славную... Что уж тут победы в боях, когда в постели он не в состоянии удовлетворить подростка? — Потерпи... Ещё чуть-чуть, вот так... И уговаривая себя потерпеть, а юношу не сжиматься, степенный легионер замер как мальчишка, медленно погружаясь в горячее нутро и слыша, как часто задышал под ним Аманис. В этот раз сдержать порыв казалось ещё сложнее. Он стиснул зубы. По телу прошел жар. И вместе с тем ощущение отложенного удовольствия само по себе было приятным. Он мотнул головой, подался вперёд, вцепился пальцами в бедра юноши, подтягивая его выше к себе, и амплитудными толчками начал овладевать им. В этот раз в жестах не осталось жадности — центурион оставался нетороплив, даже медлителен. Ему хотелось, чтобы и Аманис успел прочувствовать его на всю глубину, и самому надо было до конца вытерпеть эту приятную пытку. Он мог любоваться им — тем, как блестят его яркие глаза в окружении пушистых ресниц, как вздымается и опускается грудь, как взволнованно он дышит. Ладонь он опустил на член юноши, который увеличился раза в полтора, обнажая темную покрасневшую головку. Аманису эта ласка явно нравилась куда больше других, и, погружаясь в него сам, Сидоний не забывал приласкать его в ответ, то сжимая ствол, то яички. — Обожаемый мой, — только и мог центурион обратиться к нему. Несколько минут их тела двигались синхронно, точно в танце, в дуэте, один против другого: один ведёт, другой поддается. А затем танец окончился фееричным всплеском — и Сидоний кончил. А следом, стоило пару раз уверенно обхватить его член и двинуть рукой вверх и вниз — Аманис последовал за ним. Они лежали совершенно обессиленные, без слов, только выдыхая от усталости. Центурион продолжал нежно целовать плечи и грудь юноши — теперь прикосновения были лёгкие, невесомые, исполненные благодарности. И внутри у него разливалось удовлетворение высшего порядка. Разве думал он, ступая под своды александрийского дворца, что встреча с заносчивым юнцом окончится столь приятно? — Я только и могу, что возблагодарить богинь судьбы, великих мойр, за то, что устроили нашу встречу. Аманис загадочно улыбнулся и помолчал. — Надеюсь, ты хотя бы вполовину так же счастлив, как и я. Больше ни о чем допытываться центурион не стал — он и так мог догадаться, что опыт был болезненным, хотя своя доля удовольствия в его роли тоже была. На счастье, в доме имелся чан с водой, который он и предложил Аманису для омовения, и чистоплотный египтянин не преминул им воспользоваться. Сам Сидоний быстро сполоснул вспотевшее лицо, руки и пах, вытираясь. Чего ему хотелось, так это не отпускать Аманиса никуда больше, но представив, каким смехом и какими комментариями его легионеры разразятся, увидев их спящими в обнимку, решил провести ночь на прежнем месте. Аманис не стал ничего говорить, убирая чужое семя с кожи и ложась обратно. Постель хранила их запах и он, думая, что легионер придет к нему, даже несколько был обижен, когда он покинул комнату и ушел. Вот так вот? И все? Хотя стоит сказать, что он был нежен, и приласкал его, и даже поблагодарил в конце, но все же… Что ж, быть может, римляне все такие сдержанные. Наутро конечно было не очень комфортно, но мазь была оставлена на месте и после недолгих раздумий Аманис все же решил, что лучше себя смазать — он знал, что бывают трещины, а то и еще чего похуже. А в условиях лагеря вовсе не хотелось идти к лекарю и объяснять, что с ним происходит. Впрочем, ему еще повезло — утром после завтрака его распределили на работы по скотине, и он провел этот день, вычищая скотники да чиня загоны для крупного рогатого скота. Не особо чистая работа, зато и не бегать в полном обмундировании. Впрочем, какой бегать, он и ходил-то не особо хорошо. Кажется, друг из соседней когорты заметил, и проходя мимо египтянина, устроившегося с миской похлебки, шутливо толкнул его в плечо, да заметил что центурион видимо "обьездил свою лошадку", раз он так осторожно ходит? Египтянин фыркнул и зло посмотрел на парня, но тот не терялся ничуть, уже зная, что за суровым видом скрывается вполне мягкий и чуткий мальчишка. Пришлось отвернуться да дать понять, что не его это дело. И вовсе тут нечего объяснять. Может, он просто натер ступню, вот и наступать больно, оттого и походка такая кривая. Грек, конечно, с сомнением и улыбкой его осмотрел, но сделал вид, что поверил, а после и вовсе позвал с собой на очистку и купание лошадей — знал, что Аманис очень их любит. К ночи юноша вернулся вымотанный и без сил, и едва ли обмывшись, рухнул в кровать, потягиваясь и выдыхая. Интересно, Сидоний уже тут, или же где-то на очередных собраниях? А центурион и впрямь сильно задержался не по своей воле, зато вернулся с подарком, если так можно было назвать блюдо собственноручно выбранных им на базаре, вымытых и уложенных красиво фруктов и сластей вроде пастилы, фиников и медовой халвы. Большой поднос тихо лег на столик, центурион же, не менее тихо вошедший, присел на постель юноши. — Не спится? — Я устал. У меня все тело болит! Было в этом что-то капризное от него прежнего, но взгляд его в этот раз не был злым, а при виде сладкого и вовсе загорелся. Центурион нагнулся, сперва подавая ему кусочки засахаренных фруктов, а потом собирал сладкие крошки с его губ. — Ты утомился. Будем спать. Мне передавали, что ты хромал. Надеюсь, мои дураки не слишком донимали тебя со своими солдатскими шутками. — Ничего, — буркнул юноша. В этот раз центурион устроился рядом с ним, но позволил лечь уютно, сам не досаждал лишними ласками — так, поглаживал локоны, мягко целовал, и не более. — Ты столь изящен, что я до сих пор не могу поверить, что ты мог не отдаваться, а... Тут он слегка покраснел. Что поделать, несмотря на простой нрав, суровому центуриону присуща была стыдливость. Он не знал, как высказать то, что этот юноша буквально создан, чтобы впускать в себя кого-то, а не одаривать своими ласками на первых ролях. А тот, чертёнок, понял это и фыркнул. А потом ещё и заносчиво сообщил, что он, Аманис, королевский сын, и прекраснейшие юноши были к его услугам с ранней весны его жизни. — Ах вот как... Тут было отчего загрустить. Ещё бы, с чего тогда этот пресыщенный сын властителей Нила предпочтет его, грубого варвара, прежним любовникам. Хотя Аманису тоже было на что обидеться. Ещё бы, его считают неспособным удовлетворить другого мужчину? — Нет, я не считаю, — быстро отговорился Сидоний. — Просто не могу взять в толк, как именно... Вот, к примеру, лежу я, полностью к твоим услугам... И он распростерся перед Аманисом, улыбаясь. Аманис, застывший с кусочком вкуснейшей медовой халвы, на боку, вдруг замер, рассматривая сурового легионера. Он что же, и правда не представляет, как?... Что за глупости... — Конечно, они не были похожи на тебя, центурион, и все же... Мне кажется, это не имеет значения, разве нет? Голос его вдруг зазвенел новыми нотками, стал чарующ, бархатен, с какой-то магической интонацией, что заставляла слушаться и млеть. Будто бы и не простой пленник перед ним стоял, а действительно царский сын! Вот он склонился ниже, чуть улыбнулся, мягко поцеловал Сидония в уголок губ, делясь крошками медовой халвы и спускаясь поцелуями к шее. Вот прошелся в сторону, до ключиц, и положил ладонь на его пояс, чуть поглаживая и поднимаясь к груди, лаская соски сквозь тонкую домашнюю тогу. Посмотрел, как сбивается дыхание у легионера и... — На сегодня урок закончен, — ехидно сообщил ему Аманис и взял с блюда еще один финик, нагло улыбаясь. Конечно, легионер подорвался, повалил его на кровать и зацеловал уже, прижимая к кровати и слушая его смех. Кажется, его знойный тростник оттаял и сменил гнев на милость, по крайней мере, ему было позволено покормить его сладкими кусочками, целуя плечи и руки, пока юноша млел под его руками. Следующие дни прошли так же. Нельзя сказать чтобы Аманис увиливал от него, или прятался по лагерю, но непонятная тоска так и звала его домой. Все чаще в дозоре, он опирался на копье и безучастно смотрел вдаль, и кое-кто из его друзей стал пытаться с ним разговаривать, боясь, что он совершит непоправимое и сбежит. Кажется, один из них даже подошел к центуриону, неловко заикаясь и извиняясь, шепотом рассказывая ему о задумчивости Аманиса. Мол, так и так, он для них тоже дорог, и подвергать его смерти они бы не хотели, ведь хороший юноша и воин. Впрочем, Аманис пока что только думал. Да и куда бежать? Их окружали равнины, поля, моря и горы. Разве ж он доберется один? Даже если он украдет коня и еды, что с ним станет? Он не смешается с толпой, не сможет притвориться римлянином... Нигде не будет ему спокойной жизни. А тут прошло всего полгода... Полгода жизни как в бесконечном повторяющемся дне.