Чёрный Слоник

Непонятно что произошло с майором, доселе ненавидевшим Пахома, начальника и всё что только можно, если оно начинает бесить его по каким-либо причинам. Создавалось впечатление, что бедолагу Братишку чем-то напоили или в процессе лечения умудрились что-то сломать, иначе почему из злого буяна он вдруг превратился в нейтрального по силе своей злобы пёселя, который мало того что верен хозяину, так ещё и выполнит всё что хочешь, только пузо чеши да корми, большего для отдачи не нужно. Впрочем, Братишка стал более умильным и податливым, что только на руку ненасытному Пахому и заинтересованному в этом процессе Дьяконову. Грань он пока не переступает, осмеливаясь только осматривать Братишку и изредка прикасаться к нему, как сейчас. Гладить шею, слушая подрагивающей ракушкой уха то-ли недовольное фырканье, то-ли стоны вперемешку с матными ругательствами, от которых на лице начальника появляется живость эмоций, а желание взять этого салагу здесь и сейчас возрастает до предела, заставляя ладони крепко хватать его. – А вот, послушайте, я вот однажды... – Братишка и Дьяконов посмотрели на Пахома одинаковым взглядом, полным недовольства – Да ты заебёшь... Что опять? – одновременно высказали они, уже распалённые и начинающие довольствоваться жаром близости. – Я вот как-то... Ну... Ебался я в общем. Я еб... – Братишка стукнул Дьяконова по плечу, дабы тот обратил на него внимание. Тот молча кивнул с немым вопросом и тут же получил ответ – Бля, заткни его пожалуйста, а то он будет первым кто нас заебёт и выебет... – Поначалу Братишка проследил как Дьяконов отходит от него, крякнув по-старчески от боли в коленях и забирая с собой тепло соседского плеча, вздыхает, смотря на него, а беспечный майор уже откинул голову назад, смотря в растрескавшийся, противно выбеленный потолок. Раздражённые смешки стали уже привычны –...Бляха, и в моральном и в физическом смысле. Поехавший, не уловив смысл разговора добавил какую-то только ему понятную чушь, отчего  Братишка выпал и не впал обратно. Успокоился он только тогда, когда воздуха в лёгких уже не хватало и приходилось глубоко вдыхать, как астматик в приступе удушья. Поменяв положение на сидячее, чтобы перевести дух, да и чего уж скрывать, понаблюдать за происходящим, майор почувствовал как кольнуло где-то под рёбрами, а в горле противно запершило. Но это всё было до того как к Поехавшему подошёл Дьяконов, суровый взгляд которого совмещался с толщиной бровей и перед Пахомом будто высился сюрреалистичный филин. – Соси... – сурово высказал начальник, несколько раз ударив Пахома елдой по лицу –... Если будешь  кусаться, я заставлю тебя сосать уже майору, пока я, исходя из твоего ублюдского поведения, либо буду читать тебе лекцию про ядерную мощь нашей страны, либо мы будем ебать тебя в два болта, ясно? Пахом безостановочно мелко кивает, пока Дьяконов не останавливает очередной припадок нежным касанием ручищи, что легла на лицо Пахома и отчего тот чуть не начал таять, ластясь к старшему по званию как недолюбленный кот. Братишка думал лишь об одном : "Вот сейчас он врежет ему и уже будет не так смешно..." но этого не произошло. В приступе мелкой агрессии Дьяконов лишь смачно целует Пахома пощёчиной – Работай давай, или мне всё за тебя делать? Майор наблюдает за этим, видя что Дьяконов, как маленький негодяй, поворачивается к нему с радостным видом, так и кричащим "Ты это видишь?!" Пахом, что-то по обыкновению бормоча, прижимается самыми губами к основанию члена, пока Дьяк выжидает подходящего момента. Осознание что Пахом охуенно сосёт пришло только тогда, когда у начальника появилось недоумение в глазах и хромоногим стадом пробежали мурашки по спине. Состроив из бровей сдохшую чайку на рисунке первоклассника, Дьякон вновь повернул голову к Братишке с немым вопросом, но тот пожал плечами, мол : "Сам в ахуе, но судя по охуительным историям, он тут как швейцарский нож : всё умеет и знает, только вот делает... Специфически." – Прими этот дар как богославение-е! – в манере попа протягивает злой голос в голове майора, злорадно хохочет, и тут же, будто имея вес в реальности, получает в ответ строгий взгляд Дьякона, который резко сменяется актом закатывания глаз от удовольствия. Речевой аппарат, подобно чужой, неестественно бурной ярости, высказывает что-то язвительное, не подчиняясь ни разуму ни воле майора, на что тут же получает ответ Дьяканова – Пошёл ты на... Мхм... – не успев договорить старший по званию содрогается от всё того же переполняющего его чувства, ощущая при этом как неприятно мокнет на нём одежда, прилипая к коже. После прошедшей волны всепоглощающего кайфа, прошившего его от затылка до самых пят, Дьякон берёт голову Пахома двумя руками, дабы чуть-чуть помучить его, но пока не решается выполнять задуманное. Ничего не подозревающий Поехавший совершает активные поступательные движения, заглатывая как бюджетный, но не лишённый профессионализма учитель по минету. Но вот вдруг Дьяконов как в старых добрых фильмах для взрослых с наклонностями садо-маза, останавливает процесс и натурально не даёт Пахому дышать, пока тот некоторое время, пока хватает воздуха, терпеливо выжидает, а майор, вдруг ощутив за собой что-то неприятное в виде стояка от лицезрения страданий и чужой боли, неожиданно для себя приказывает — Да пусти ты его, ебать твою душу. Если бы не довольное состояние обоих, начальник со стопроцентной вероятностью ёбнул бы майора на месте, ибо приказывать старшему по званию, это как на празднике дембеля за большим столом спорить с бухим ВДВшником о правильности службы в армии. Дьяк отпускает голову Пахома, и тот, отстраняясь от вожделенной теперь в сознании майора части тела, пытается отдышаться. Всё ещё не понимая что происходит с ним, с его телом, с его блядским разумом, что выдаёт припадочные брейк-дансы, качаясь то в сторону "отпиздить Дьяка, убить всех кто будет на пути и свалить" то в сторону где созданное в сознании "желание" сжимает член, тем самым увеличивая влечение, разрывает его изнутри. Желание ли это остаться или всё куда глубже? Может, это территория свободы и безнаказанности за убийства и насилие манит к себе? Братишку что-то отвлекает, и тот, мелко дёрнувшись, как иногда бывает при путешествии непрошенного импульса от мозга к мышцам, слышит свист. Такой, как если бы быдло мачо, не зная как заговорить с девушкой, прошёл бы мимо и увидев её со спины, заострив при этом взгляд на сочном молодушечьем теле, решил выразить свою недалёкость в этом самом свисте, так и шепчущем мерзкие комплименты, лапая в самых укромных местах и как тентакля забираясь внутрь. Поначалу была мысль что ему показалось, но когда в свете луны на стене одновременно с полом промелькнул престранный образ, Братишка обомлел. Он будто не слышал происходящего, всё замерло. – Красивые мальчишки, однако... – сообщает стереотипно гейский голос с ноткой стати альфа-львицы, заправляющей прайдом. Братишка дёргается, понимая что звук исходит с другой стороны, со спины... – Ху-х ты блять, ты кто такой вообще?! – Ох, вообще-то это звучит обидно, но это не так важно, как важно то, что в тебя вселились хуебесы... – с этими словами незнакомец выходит из тьмы садясь на колени майора лицом к нему, а аккуратные, миниатюрные и по-женски нежные руки его ложатся на член майора, но обезумевшее сознание больше волнует сам образ глюка чем его действия. Наконец-то показывая своё лицо, от вида которого Братишка остолбенел, незнакомец улыбается, пока майор, ощущая волну шока, сжимается под ним в одну точку под действием похотливых глаз. Коротко стриженные тёмно-бардовые волосы, нелепо-яркий образ, состоящий из красных штанов,  скромно выглядывающих из под них нежно-розовых носков, беловато-синий макияж глаз, больше походящий на грим Снежной Королевы, кажется, его украшает тёмная обводка или это лишь игра тени, майор так и не понял. Под чёрной рубашкой нет ничего, чистое, так и манящее прильнуть к себе тело. На шее громоздким грузом скрутилось замысловатое ожерелье, больше похожее на оберег каких-нибудь островных аборигенов, но свой шик образу оно точно придаёт. А этот взгляд, действующий на майора как предупредительный знак на зимней дороге, к тому же имеющий светоотражатели, чтобы он уж точно его увидел и либо принял к сведению полученную информацию, либо в страхе свалил в закат, пока не попал в канаву. Заметив наконец что и брови с козлиной бородкой внезапного гостя такого же цвета, Братишка было выдавил из себя звуки непонимания, что быстро перешли в стон тормозящего УАЗика, такого же старого, как сама вселенная, и наконец преобразовались в слова – Какие это ещё хуебесы? Да и какого хера ты здесь вообще делаешь?! – Дошло? Какой же ты тугодум... Чтобы вспомнить одну единственную встречу понадобилось настолько много времени, признаться честно, я чуть не уснула... – Это... Она? Но тогда откуда она его знает, неужели это она была тогда с ним в увольнении. Но как тогда её зовут? Ответ быстро сложился в голове тихим, как говорят влюблённые, чтобы не потревожить их тайну, голосом, игривым шепотком змеи, почти переходящим в полную тишину. "Серонхелия!" – восторженно зашептал голос и тут же переходя в упаднический тон, вдруг проговорил чуть более громко – "Серонхелия... Она..." Братишка только сейчас осознал что наглая лиса сидит у него на коленях и лапает его за то, за что не должна, отчего тот хотел было встрепенувшись вскочить на ноги, смахнуть с себя эти худосочные ручонки, но минутная вспышка ярости была предотвращена, когда странный гость опередил майора в его желаниях и повалил на кровать, неожиданно крепко схватив того за руки – Не следует совершать поспешные решения... – Братишка пытается вырваться, но миниатюрная, подобная женской коленочка упирается ему в пах – Прекрати, иначе  тебя услышат. – Кто?! – не унимаясь в своей ярости ответил Братишка – Они... – мрачно ответил новый собеседник, совершенно точно зная, что майор поймёт кто такие "Они". – Они мертвы! – рявкнул Братишка и веко его нервно задёргалось – Не совсем... – от хладнокровия ответа Братишка поёжился, а тело покрылось малоприятными мурашками. Старый знакомый вдруг схватил его за подбородок –... И сейчас ты их вызвал. Как только Серонхелия завершила разговор, майор почувствовал затылком как ржавый нож пытается снять с него скальп, именно так проявлялись воспоминания об убийстве, насилии, дедовщине и прочем, чем он так упивался в собственной жизни до холодной камеры гауптвахты. Мерзкие руки обхватили его лоб и тут же попытались разорвать кожу, пока его личная Серонхелия смотрела на него спокойно, будто пытаясь передать своё спокойствие ему. И он увидел их, отчего чуть не заорал, но Серонхелия мигом закрыла его рот рукой. Отвратительные гниющие пакли, их было больше чем одна пара и все они пытались навредить ему или удовлетворить самые опасные желания, посему те гладили его по корпусу, переходя на живот и местами оставляя на нём куски своей гнилой плоти, отчего майор в ужасе таращил глаза на Серонхелию, но та молчала и только лишь раз ответила ему, попросив не кричать. Братишка же не понимал как не кричать, если руки ощутимы, следовательно, они реальны, как не кричать?! Тем более, все они кому-то принадлежат, только вот кому? Вдоволь насладившись поглаживаниями, руки переместились на член, а гауптвахтовский пленник начал извиваться в попытках выбраться, но почувствовал как его окончательно прибило к скрипучей койке. Две огромные руки схватили его за горло начав душить, пока другие руки резко поменяли вид деятельности на удержание и только парочка из них неистово дрочила майору, ещё одна гладила, щипала и сжимала его грудь, другие же возили по лицу и всё это походило на ад. Особенно когда хуебесы решили проложить путь во внутрь, ведь там тепло и уютно, да и мёртвым не принципиально в какой утробе ютиться. Неприятный, свербящий в затылке звук, нарастает, перерастая в многоголосый крик в единстве которого он слышит и свой, перед глазами пробегают непонятные образы, почему-то появляется Пахом.

***

Противная лампа и снова этот блевотно-белый потолок. Ещё одна лампа, теперь потолок серый, с трещинами, а дальше видны разводы от сочащейся воды, жёлтые разводы после которых тут же идёт хрупкое месиво, только пальцем тронь и всё тут же обвалится. Одним словом – мерзость. Ноги ведут его дальше, вперёд, то-ли на медицинское освидетельствование, то-ли невесть куда и зачем. Разум его абсолютно чист, будто он хорошенько выпил после чего сразу же закурил, закрепив расслабленное состояние. По бокам мелькают немые провалы окон и гнилушные, будто замоченные в кофе и высушенные на сильном огне плакаты призывающие к соблюдению воинских правил и уставов. Майор и сам не замечает, как шагает на манер парада : строго по правилам и без малейших ошибок, будто отыгрывает сам себе смотр строя, пока за ним тихо наблюдают такие же, разбитые и потерянные юнцы не знающие ещё даже нужна ли им эта армия, да и пройдут ли они дальше порога дядьки медика или же тётушек, смотря как повезёт. Хотя, кажется, в армии все ходят с постной миной, неистово держа в голове все имеющиеся знания, навыки и опыт полученный на службе, чтобы в случае опасности как можно скорее и эффективнее применить его в бою. И вот наконец ноги майора приводят его к ним, огромные и жуткие, будто выкованные из памяти военных лет, ворота филиала ада. Ада вынужденного удушья судеб тысяч, если не миллионов людей. Война это страшно, всегда... Но что-то подсказывает ему, что за ними далеко не гул главнокомандующих или галдёж зелёных ребят о том что же они будут делать после боя, как будут отмечать, ещё даже не зная, что с этого самого боя вернутся максимум несколько человек. Власть и стать этих врат так и гнёт в майоре тот самый стержень, но он на автомате подходит ближе, ощущая всеми волосками кожи, как в него вселяется ужас и потерянность от предстоящих событий, будто он сидит в окопе, ожидая сигнала, чтобы с яростью отстаивать границы Родины. Только сейчас он видит на двери образа : два воина, поражающие друг друга копьём и кинжалом в то время как свободные руки обеспокоенно лежат на плече врага. Бессмысленность ли это жизни или просто плод его заражённого разума? Не так важно, он не желает рассматривать фигуры бойцов и осознавать глубинный смысл сцены, иначе вся его уверенность на пару с холодным расчётом канет в никуда. Даже дотрагиваться до них не хотелось, а посему, когда те сами распахнулись в стороны, будто сам майор вдруг обратился в Яхве, а двери – его личное, жуткое море, Братишка выдохнул. Только вот, никакой Ной за ним не последует, двери просто захлопнутся, схлопнется море, утопив властителя и тогда альтернативный Яхве встретит Нечто. И чем будет это Нечто, зависит только от него, ведь человеку свойственно во что-то верить, без веры он слаб и беспомощен, а верить можно во что угодно, главное не теснить веру другого. В затылке снова что-то крутится и свербит, будто садист-маньяк в его голове вернулся на прежнее место. Братишка устало берётся за голову, замечая теперь, что одет совсем по другому, как чёрт, ибо неясно что такое произошло с формой, но она ему явно не к лицу. В ней он похож на спущенный в унитаз сгусток блевотины состоящий из желчи и недоперевареной пищи, потому что как ещё описать этот кошмар дизайнера и швеи. Он бы в добавок сравнил себя с упырём-алкоголиком восставшим из мёртвых, но ругать фантомных мастеров с мастерицами не хотелось, кто знает что будет после такого протеста в их сторону. Свет погас, но тут же зажегся другой, манящий и странно успокаивающий разум. Тот кто придумал этот цирк явно хитёр, ибо подобного вида свет снижает остроту зрения, всё становится размытым, что и отразилось на майоре. Как бы долго он не смотрел вперёд, куда-то в темноту, рассмотреть что-либо становилось всё сложнее, а стоять на месте не вариант, ибо кто знает что там скрывается в тёмных углах. С каждым шагом, с каждым пропущенным окном, становилось как-то не по себе, будто нутро Братишки несколько раз адово взбалтывали, чтобы добыть блодишейк для какого-нибудь Вурдалака, а потом резко ёбнули всё это в стену, чтобы при ударе всё это стало однородной массой, запутавшейся и мерзкой. Оно и верно, потому как беспокойство майора не было беспочвенным, и понял он это только тогда, когда на периферии зрения стали вырисовываться тёмные образы людей и только пройдя ещё пару шагов, чтобы встать как вкопанный, он наконец понял что эти силуэты принадлежат женщинам. "Да что за срань тут происходит?" – мысленно спросил он сам себя, осознавая что совсем не слышит второго, вожделеющего всё и вся голоса. На его место потихоньку заползал тот самый шум, будто майор пришёл не в стрёмное помещение, а забежал на чай с блинами к Сатане. Постепенно привыкая к обстановке взгляд майора тут и там вылавливал новые фигуры и то-ли они выползали из самой тьмы, то-ли майор достаточно просел по зрительной составляющей, ибо изначально не заметить этакую толпу это нужно очень сильно постараться. Громада дверей распахнулась и в помещение непоколебимой походкой зашёл тот, чью фигуру он желает выкинуть из своей жизни, поскольку ненавидит больше всего на свете : Пахом. Лицо, явно отражающие адекватность и высоту ума, что в голове Братишки никак не укладывается, ведь он то знает Пахома как странного и скорее даже бедного по части своего положения и судьбы человека, хотя, признаться честно, он пожалел его лишь единожды, и вспоминать что последовало за той жалостью, с какой яростью и безумием он убивал того ублюдка, ему никак не хотелось. Нутро  зашевелилось в отвращении, как старая змея, лениво передвигающаяся в вязком болоте и не желающая более жить, а потому особо не сопротивляющаяся року судьбы и лишь поудобнее сворачиваясь в подобие жуткого, пока ещё живого, но дышащего теперь на ладан коврика. – Твою мать... – сказал майор вслух, хотя всё ещё предполагал что то были его мысли, нервно рассмеялся –... Ты... Что ты здесь делаешь и... Блять, что здесь происходит? Пахом лишь по-доброму улыбнулся, через чур тепло и светло, будто действительно в миг очистился до заводских настроек и теперь, возможно, даже не понимает кто перед ним стоит. Братишка осторожно поднимает руку, единожды чуть не передумав, а затем неловко, словно нехотя, машет ей, пытаясь обратить на себя внимание Пахома и тот просыпается. – Здраститя! – такой привычный ушам ответ ненадолго успокаивает Братишку и он осторожно подходит ближе больше не задавая вопросов и даже не желая слышать на них ответ – Как поспал, братишка? – майора передёрнуло, а сердце пропустило несколько ударов, и нет, не от проявления любви, а от идиотизма, абсурдности всего происходящего, ибо даже сердце не выдерживает и уже скоро начнёт орать мозгу, сидя с сигаретой на толчке : "Сука, я уже не вывожу... Чё за хуйня тут происходит?! Игорь, всё пизда, давай по новой!" – Замечательно, нахуй! Ещё бы хуй знает сколько раз поспал бы на том месте... – ответил наконец майор и окончательно понял что диалог зашёл в тупик, если он вообще выходил из этого тупика когда-либо – Что ты такой сердитый? Свет, блуждая по потолку вдруг останавливается над людьми, ровно над головами собравшихся и Братишка наконец может рассмотреть женщин, но делает это только тогда, когда замечает что-то... Подозрительное. Люди в толпе, чьи лица он даже не может рассмотреть, кажутся ему статичными куклами, а вот две девицы, на расстоянии вытянутой руки от него, кажутся ему писаными картинами, ничего лишнего,  естественная красота, без боязливых разговоров о том, как бы спрятать растяжки, исправить полненькие ляжки или что-то ещё в этом роде, Братишка уже приметил интересующую его незнакомку, но от мыслей его отдёрнула внезапная фраза Пахома, от которой он на короткий срок впал в состояние недоумения и смотря в отражении его глаз он заметил нечто другое, что заставило его замереть и даже перестать дышать, будто он и вовсе забыл как жить. Образы девушек сразу вылетели из его головы, хоть он и успел рассмотреть только то что идёт ниже живота. Фразой Пахома было : "Ну будьте вы людьми!" И слова эти явно не относились к нему, он хотел было вновь сорвать свою злость на Поехавшего, но не вышло... Страх парализовал его тело и было даже страшно поднимать голову, переводя взгляд на то, что так успешно вывернуло бывалого военного на изнанку, заставив заново почувствовать страх и непреодолимую волю к жизни. Казалось, сделай он хоть малейшее движение, как сердце остановится или откажут все органы, и это будет лучше, чем если это... Это чудовище вот так просто прекратит его существование. С потолка свисала огромная рожа лишь от одного взгляда на которую становилось так жутко, что утонуть в открытом море казалось прогулкой по детскому саду. Вся сущность этой твари вызывала эффект зловещей долины, поскольку все головы и лица этого нечто не были наделены эмоциями или плавностью движений, они двигались топорно, резко. Но это не самое страшное, страшнее тут то, как оно выглядит : мощь и трепет в огромном бесформенном теле, кажется, под его весом стонет всё здание и майор слышит этот голос в своей голове, а возможно воображает его под влиянием немых, пародийных глаз. Они стараются быть людьми, но чем больше они стараются, тем страшнее становятся. Майор замечает как худые гниющие руки трогают статичных девиц и парней за уши, залезают в рот, проводят по голове и будто получив для себя новую информацию, исчезают в темноте потолка. Вся туша чудовища будто поглощает его и как бы свет не пытался пробиться, осветить новые детали зловещего образа, туша остаётся не освещённой. Где-то в середине, на тонких ниточках, качается непонятное... Тело? Потому как когда очередная рука чудовища лапала девушку в чёрном купальнике, чуть позже слишком кокетливо, будто заигрывая, развязав верёвочки на её плечах и стянув купальник, влюблённо ощупывала шею с высокой грудью, капельки сосков, бока и в целом всё это гармоничное убранство, где-то вдалеке, на тех самых чёрных "нитях", вдруг вспыхивал на мгновение свет. Свет появлялся так же и под руками, словно сканируя каждую пору, каждый сантиметр кожи собравшихся здесь и запоминая наиболее понравившийся вариант, добавлял на то самое, подвешенное тело. В темноте чудовища майор не мог рассмотреть ничего и даже короткие вспышки не помогали, а иногда и вовсе казалось что тело то, отделено от общей туши чудовища и самостоятельно левитирует. Загадкой оставалось лишь то, где голова и шея этого нечто, и что будет, когда ЭТО соберёт себя по частям. Майор уже заметил что чудище придирчиво к внешности и видимо, более цинично или даже эгоистично, чтобы полюбить себя со всеми недостатками, что имеются у людей. Чудовище сразу же отдёргивает руку если видит изъяны, потому наверное, многочисленные лица окружающие тело и кажутся Братишке не живыми, излишне идеальными. Братишка, отходя от ужаса, собирается направится к выходу, сбежать с этого адского представления, но в последний момент, когда он уже сделал несколько шагов, собираясь переходить на бег в сторону выхода, его схватили за руку, останавливая. "Пахом!" – подумал Братишка и извернувшись, наотмашь ударил туда, где, как думал, будет стоять Пахом, но его там не оказалось и только лишь опустив взгляд он понял что его схватило ОНО. Волосы на голове в момент встали дыбом, а руки вспотели, с минуту майор стоял, хребтом ощущая на себе немые взгляды чудовища и собравшихся, ведь он единственный зашевелившийся в этом зале. От осознания этого захотелось закричать, спрятаться, да что там, заплакать в ужасе, но лишь бы не стоять здесь ожидая наказания свыше. Тишина давила на уши, со лба уже бежит нервный пот, ещё немного и майор натурально закричит. Это и произошло, когда держащая его за запястье рука вдруг обхватила его поперёк живота, собираясь поднять. Братишка, явно не собирающийся умирать в руках зловонной твари, начал неистово бить руку, но всё это быстро прекратилось, когда вторая рука железной хваткой легла на горло.  Нервно озираясь по сторонам Братишка заметил Пахома, по его положению было видно что тот всё-таки пытался ему помочь, но он бы просто не успел, слишком уж он медлительный. Приметив для себя что чудовище не переносит крика, Братишка стал разрабатывать план победы над тварью. Руки поднимали его куда-то вверх, а майору всё больше казалось что чудовищу нет ни конца ни края, он бесконечно большой и такой же бесконечно широкий, но вот уже свет, оставшийся позади майора, погас – либо чудовище поглотило его, либо свет действительно погас. И снова тишина, руки держат его так крепко, что не шелохнуться, не вздохнуть. В гробовой тишине вдруг начинает разносится галдёж, неужто народ взбунтовался, не желая быть ведомым? Майор глянул через плечо куда-то вниз, замечая что желейная плоть чудовища ещё слишком тонка, а потому свет может пробиться к нему. Так и не заметив признаки оживления толпы, Братишка понял – манипуляция над разумом, попытка запутать. – Залупа ты конская... – чуть слышно высказал майор, пытаясь не обращать внимания на шум. Конечно, закрывать глаза было не лучшей идеей, но так всё лучше, чем словить психологическое расстройство, ожидая появления неведомой чупакабры. Он отчаянно пытался проснуться, считая всё происходящее плодом его больного воображения, но как бы он ни старался, шум не умолкал, как и внезапно появившийся голос в его голове. Теперь он говорил с ним о его поступках, с радостью маньяка описывал недавние, но теперь уже такие далёкие в сознании майора события. Братишке казалось что он даже слышит как сожитель нервно облизывается, как обезумевший от голода каннибал, но майор пропускал всё мимо ушей, будто тренируясь попусту не растрачивать свой гнев на внешние раздражители, на чужие голоса, выходки и мысли, в конце концов на Пахома. "Ты вообще слушаешь?!" – противно, срываясь на визг, выкрикнул голос, а майор, распахнув глаза от испуга, вновь застыл от того же пожирающего чувства ужаса. Теперь он знает как выглядит голова чудовища, ведь она находится настолько близко к нему, что ещё немного и майор станет её частью. Но, слава Богу, она находится над ним и верно смотрит ему в затылок, пока излишне упругая костлявая шея гнётся под её весом как ивовая ветка. Майор хотел было выкрикнуть парочку отборных матов, чтобы чудовище наконец отстало от него, но оно догадалось быстрее чем майор успел это сделать. Крик был подавлен ещё до того как ему было суждено реализоваться и только сейчас майор заострил внимание на деталях, а голова, выгибая шею и сворачивая её как змея, вдруг резко опустилась вниз. Очнувшись рывком, майор почувствовал невыносимую боль во всём теле, будто у него случился эпилептический припадок и от сильного напряжения в мышцах он теперь испытывает эту боль, но об обратом говорила рана на руке, так как она более всего болела и майор вдруг стал опасаться что та раскроется заново и не имея помощи он погибнет так и не остановив кровь, жуткая смерть. А впрочем, возможно, всё это его внезапная паранойя, развившаяся как следствие пребывания в этом гауптвахтавском гадюшнике. Судорожно вдыхая воздух, майор держится за горло, видимо пытаясь убедиться что всё хорошо и ему ничего не угрожает. Лицо чудовища он не вспомнит теперь даже с большим усилием, как не вспомнит человек, только что сбежавший из царства Морфея, свой самый яркий и богатый на события сон. Серонхелия всё ещё здесь, майор замечает её блуждающим взглядом и губы его кривятся в отвращении, мелко вздрагивают от гнева, веко снова противно дёргается – Ты... – начинает он, но тут же умолкает, не зная как продолжить, ведь вопросов больше чем ответов – Какого чёрта это было? – Что? – вопросом на вопрос отвечает собеседница и пытается положить свою руку ему на плечо, но майор, с реакцией и ловкостью солдата резко перехватывает чужую руку и неосознанно слишком сильно сжимает запястье, смотря на Серонхелию как на соучастницу этой дьявольской процессии – Отвечай, блять... – настойчиво раздаётся приказ, будто не у самого уха, обдавая жаром шею, а где-то в самом разуме –... Если не ответишь, я тебя здесь же как потаскуху дворовую отымею, ясно? – тон всё такой же грозный, надо сказать, убедительный, лишь ещё больше раззадоривает гостью из какого-то другого, иного мира. – И что же мне отвечать, если я не имею к Вашим "приключениям" никакого отношения? – свободная рука осторожно ложится на колено майора, но тот непоколебим – Не зли меня, отвечай по существу... Кто блять такие "Они"? – делая паузу после каждого слова, Братишка внимательно вглядывался в глаза гостьи, чтобы отследить реакцию, но той будто было всё равно, и она смотрела на него как гордая, самодостаточная и сильная женщина, даже не взирая на боль. – Ох, боже... Все вы по пизде пошли в провинции своей, навеки одичали, сука. – Да ебать... – майор вдруг взял голову Серонхелии в обе руки и смотря не отрываясь в её лицо, продолжил – Скажи хотя бы как ты здесь оказалась? Где ебать Поехавший с этим... Блять... Как его? Дьяконом! Почему... Почему здесь, ёптыть, проходной двор и ни одна сука не проверяет наличие осуждённых, людей на постах, почему никто не охраняет вход и выход на территорию?! Скажи! – майор уже стал ощущать как медленно но уверенно у него уезжает крыша, желание разрыдаться в отчаянии было настолько сильным, что у Братишки уже взмокли глаза. – А ты думаешь это кому-то нужно? Раздалось вроде-бы от Серонхелии и одновременно отовсюду из темноты коридора, чудовище знало ту атмосферу точно, пополза длинная, костлявая шея, обтянутая лишь тонкой, гниющей и оттого чёрной плотью. Противный скрежет по бетонному полу, быстрое осознание что голова всё это время была над ними и такое же моментальное решение : спрятаться. Майор, как маленький мальчик зажмурил глаза и закрыл голову и уши руками, будто готовясь получать удары, но за миг до того как до боли сжать веки, он увидел как шея Серонхелии ломается под чужой волей, голова падает, звонко ударившись о железные части койки, шея удлиняется, утягивая за собой безвольную голову, а к нему наклоняется что-то огромное.

***

– Эй, э-эй! – услышал майор, но желание когда-либо открывать глаза вдруг покинуло его – Ну чего ты? Что случилось? Серонхелия не унималась пока он как маленький мальчик лежит на боку и вскоре сворачивается в беспомощный, неуверенный в себе и в происходящем клубок, начиная содрогаться от слёз в немой истерике, помнится, он не рыдал так с того самого момента когда они ещё сидели в другом помещении гауптвахты, да он уже и не вспомнит отчего так рыдал, но это с высокой вероятностью было из-за Пахома, что окончательно выеб ему мозги. Серонхелия не могла оставить эту трагедию без внимания, а посему начала успокаивать его, поначалу осторожно, а затем более смело прикасаясь к нему, чтобы погладить, дать поддержку в виде физического контакта, но это лишь ещё больше вгоняло Братишку в тяжёлое состояние. Он уже подступает к грани того, чтобы повторно свести счёты с жизнью или как можно более серьёзно покалечить себя, лишь бы не существовать так. – Их не было, но они могли прийти... – Братишка закрывает уши руками, пытаясь не слушать Серонхелию и одновременно защититься от влияния извне – Это были твои собственные хуебесы. Чем дольше ты здесь находишься, тем они мощнее. – Как мне уйти? – Серонхелия гладит его по волосам – Слушай их указания и они станут твоей главной силой, а потом тебе станет легче, ты будешь сильнее и в итоге освободишься от них. Но ты так же можешь не следовать им, так будет сложнее, появится больше риска, ибо путь этот совсем не проверен, но кто знает, может ты справишься. – Почему я должен тебе верить? – собеседник пожал плечами – Можешь не верить, но легче тебе от этого не станет. – Кто они... – сердце майора сжалось, от одного лишь воспоминания недавних событий –... Кто эти хуебесы? – Не знаю – честно признался собеседник и майор хотел уже было отвернуться, попытаться уснуть, сбежать, что угодно, лишь бы не бездействовать. Серонхелия указала рукой на собравшихся и майор, проследовав взглядом за его рукой ещё больше запутался в пространстве и времени. Дьякон, явно довольный, дремал сидя на стуле, слушая тихую речь радио, Пахом пропал, но Братишка был только рад этому. – Я не смогу сбежать в одиночку! – опомнился майор, который совсем не собирается коллективно сваливать с одним из них – Знаю, поэтому тебе стоит подождать минимум до конца этой недели, а если максимум, то несколько месяцев. К тому моменту твои ноги точно заживут и найти сопровождающего будет легче. – Сопровождающего? – Братишка вопросительно посмотрел на Серонхелию, но травести-дива уже молчала – Кто будет сопровождающим? Серонхелия легла напротив Братишки и продолжая глазеть на него спокойным взглядом, погладила по голове, перейдя на лицо, что уже начинает покрываться мелкой щетиной – Скоро узнаешь, а пока спи. Я посторожу твой сон... – ласково проговорил голос и майор, вдруг успокоившись, натурально уснул.