Роза ветров

Свободное падение — движение объекта, возникшее в результате воздействия на него гравитации. Когда делал шаг, было до удивления легко, впервые за долгое время. Я думал, что как только сделаю его, все закончится, больше не будет больно и плохо. Я останусь там, на склоне горы, любуясь природой и смеясь с Нуной. И моя смерть принесет вместе с болью потери облегчение для дорогих мне людей. Но глядя на окрашенное в нежно-голубое небо, я думаю, что не хочу умирать так. Я хочу радоваться своей жизни, ловить момент. Но не умею, может быть, я просто не создан для этого. Моя стезя — это страдание и страх. Я…я…я. Падение происходит неожиданно быстро, я чувствую импульс, чувствую, как боль прошивает каждую клетку моего тела, как тело едва поднимается вверх, прежде чем окончательно упасть. Я закрыл глаза, когда почувствовал падение. Мне вдруг стало так страшно. И что дальше? Я чувствую боль, но при падении с такой высоты не должен выжить, а значит, что смерть настанет в промежутке между пяти и пятнадцати минут. Надеюсь, Нуна не спустится сама или не успеет позвать на помощь до того, как я окончательно покину этот мир. Если Моро-сан придёт и увидит. До чего же мне будет стыдно. Я так хотел, чтобы он гордился мной, но этот поступок вызовет только презрение, не так ли? Мне жаль. Я должен был что-то сказать ему и побольше поговорить с Эммой, я должен был увидеться с Такемичи, Такуей и Какучо, сказать моей семье, как сильно я их люблю, обнять их. И, конечно, не ссориться с Манджиро. Хотя он, конечно, был неправ, я тоже был дураком. Тайджу наверняка позаботится, чтобы меня похоронили по всем правилам, хотя я ведь говорил, что хочу кремацию. Он позаботится о Рико и Йори, а Акане и Тэтсуо подскажут ему, если что. Об Ай они тоже позаботятся. А ещё у Ай есть Ран. У Такемичи — Хината. Кукучо с Изаной, а у Такуе есть его девушка по переписке. У Эммы есть Манджиро, а у него есть Эмма. И дедушка. Это только я один ничейный. Ненужный, пустой. Хорошо, что я увидел море, послушал шум волн, ощутил солёность воды. Как хорошо, что Манджиро свозил меня. Сказал ли я спасибо? Не помню. Но стоило, так что надеюсь, что все же сказал. Море, оно было таким красивым. А ведь я больше никогда не смогу выпить чаю, насладиться его запахом, цветом, вкусом. Любоваться чайными листьями с примесью трав, фруктов, коры, цветов. Какая жалость. Интересно, кому достанется весь мой чай? Надеюсь, Моро-сан заберёт его, он точно сможет правильно заварить его и оценить. Во рту металлический привкус, и я чувствую, как жидкость скапливается в горле. Наступит ли моя смерть от того, что я захлебнусь собственной кровью? Было бы иронично. Он упал, а потом захлебнулся. Небо было красивым, но жаль, что я не решился сделать это ночью. Увидеть звёзды в последний раз было бы не плохо. А то я какая-то неправильная звезда. — Ну всё, звёздочка, отдохнули и хватит, вставай. Ты упал максимум с высоты второго этажа. Чужие руки обхватывают мои плечи и приподнимают. Смысл слов доходит спустя секунды три, и я даже не успеваю подумать о сожалении, что Нуна всё-таки спустилась. Когда я распахиваю глаза, то это кажется слишком громким. Я определенно жив и не собираюсь умирать, судя по ощущениям. Жидкость в горле резко подскакивает, и я отворачиваюсь от Нуны, чтобы сплюнуть смесь из слюны, крови и желчи. — Почему? Я видел, что высота большая, и падение было активным. Я не должен был выжить. Так почему… Почему? — О, знаешь, тут есть выступ, и при падении есть большая вероятность упасть на него, а не пролететь дальше вниз. Говорю это тебе из опыта. Вероятность реально большая. Чтобы пролететь, это надо прям разбежаться. Я поднимаю голову и вижу ту часть горы, с которой прыгнул, а следом, поворачивая, вижу, что не долетел метра два, два с половиной, до обрыва. И часть меня хочет это исправить, все-таки спрыгнуть. Часть меня хочет умереть, и на самом деле это ведь одно из лучших решений проблемы. Но я даже тут не справился. Насколько сильно надо быть неудачником, чтобы даже не смочь убить себя? Или, может быть, это просто очередная насмешка вселенной. Ха-ха, ха-ха-ха, очень смешно, вселенная, а теперь не мешай мне. Ведь мы оба знаем, что я лишний элемент этой головоломки. Когда пытаюсь подняться, падаю на бок, и меня рвет, кажется, собственной желчью. В глазах темные пятна, а в ушах звенит, и сердце бьется так быстро. Руки отчаянно цепляются за землю, и меня все продолжает рвать. — Даа, вот она реакция организма. Быстро ты, я то думала тебе с твоей решимостью умереть понадобится минут на пять дольше. Руки Нуны так же на моих плечах, она поддерживает меня, чтобы я окончательно не упал в лужу своей блевотины. Или чтобы я не попытался прыгнуть еще раз. — Давай звездочка, успокаивайся. Сейчас дам тебе воды. Мы сидим на камнях, я прислоняюсь к ней, пока Нуна поит меня водой. Сам бы я её не удержал. Руки трясутся, хватают мелкие камешки. О Господи, как же это всё… Всё просто всё. У меня даже нет эпитетов, чтобы как-то обозвать это дерьмо. Господи, блять его, боже. Это что, какое-нибудь юморное шоу с элементами драмы? Что вообще, блять, происходит. Голова болит, удар за ударом, глаза жжёт. Мне кажется, я ненадолго теряюсь. Холодно. Конечности тянет, и тупая боль во всем теле. Над головой кто-то хихикает. Нуна, с покрасневшими щеками и таким видом, словно кто-то рассказывает ей глупые, но смешные шутки. Смешок за смешком вырывается у нее изо рта. — Ох, какой же ты отбитый, звёздочка. Ахах, как ты вообще умудрился дожить до сегодня. — Был особенно везучим? Или полнейшим неудачником, одно из двух. Или сразу оба. Нуна смеется мягко. — Хочешь расскажу тебе историю? — Поучительную? Спасибо, но нет. — Нет, не совсем. Это история из жизни. Нуна устраивается на земле, и я только сейчас замечаю, насколько мы с ней грязные. Но сейчас это не имеет значения. Тянет меня за плечи, и я практически ложусь на неё, упираясь виском в чужие ключицы. — В общем, мне сейчас двадцать четыре года. Свой диагноз, рак крови, я получила почти семь лет назад. Мне было семнадцать, я заканчивала школу и должна была поступать. Впереди была прекрасная жизнь. Хотя последние пару месяцев я и чувствовала недомогание, но списывала его на экзамены. А потом у меня стала часто идти кровь из носа, я перестала спать. Обратилась в больницу, сдала анализы, пока ждала, мама меня успокаивала, сказала, что сейчас мне выпишут витамины и все будет хорошо. Хорошо не было. Уже никогда. Нуна опирается двумя руками о землю, откидывает голову назад. Я слышу, как стучит ее сердце. — Только представь, вот у тебя впереди вся жизнь, а вот у тебя лейкемия. В начале я была уверена, что все будет хорошо, меня уверяли в этом. Врачи, родители, друзья, учителя. Диагноз даже помог мне с поступлением. Мне давали лекарство, и первые пару месяцев даже помогало. А потом они стали неэффективны. Нуна жуёт свои щеки со звонким чавкающим звуком. — Мы перешли на другие, но толку от них не было. Болезнь себя тоже толком не проявляла, у меня была слабость, часто кружилась голова, кровоточили десна. Но это такие мелочи, на самом-то деле. А потом я потеряла сознание прямо на парах. В какой момент мы полностью легли на землю? Неважно. Нуна сжимает руки на моих плечах. — Вот тогда-то всё и пошло к чёрту. Меня оформили на стационар, в институте покивали, сказали, что всё понимают, и дали академический отпуск. Так началась химиотерапия. Волосы стали выпадать не сразу, а только под конец второго месяца. На самом деле процедур было много, много уколов, таблеток, переливаний. У меня то начиналась ремиссия, то заканчивалась. В таком темпе прошло два года. Стало понятно, что окончить институт я не смогу. Перестала общаться с друзьями, точнее, они со мной. Мама всё время плакала. А спустя еще год, когда сказали, что меня не вылечить и я умру в течение года или двух, покончила с собой. Отец с того момента, как стал известен диагноз, запил. А когда мать покончила с собой, напился и разбился в аварии. Я осталась один на один с диагнозом. В наследство мне достался дом в Токио и мотоцикл отца с молодости. Она усмехается и дрожит. Я слышу слезы в чужом голосе, но ничего не делаю. — Я честно уже и отчаялась, и смирилась. А спустя полгода, когда я была на последнем издыхании, а все мое существование было наполненной болью, пришло извещение из Швейцарии, они говорили о какой-то новой технологии, обещали мне скорое и, главное, полное выздоровление. А мне было уже все равно. Я поехала, было это экспериментальное лечение абсолютно бесплатным. И к моему собственному чуду, это их лечение помогло. Я правда мало что помню о них. Полностью вылечить меня не удалось, но наступила ремиссия, всего спустя полтора месяца лечения. Я снова начала жить. Можешь ли ты себе представить это? Сказка, чудо, невероятное и прекрасное. Это честно была моя самая долгая ремиссия, почти полтора года… Пять с половиной лет на тот момент уже прошло. А потом ремиссия закончилась, резко и очень больно. Меня крутило и рвало, кровь шла из всех отверстий в моем теле, живот время от времени опухал. Меня снова положили в стационар, в этот. В нем я провела полгода, а потом прыгнула отсюда же. И приземлилась тоже тут. Как мне было плохо, даже не физически, а морально. Я не могла видеть себя в зеркале. Я была переполнена болью, ненавистью, яростью и виной, а свой главной моей составляющей стал страх. После этих полутора лет, когда я жила, я боялась, что умру. Боялась так сильно, что решила действовать на опережение. Решила, что не позволю раку забрать последнее. Упала я очень неудачно, сломала себе руку. А потом долго-долго рыдала. Я ненавидела мир, я была в гневе на всех тех людей, что бросили меня, и я боялась, так ужасно сильно боялась. Со сломанной рукой я подошла уже к этому краю, кровь стекала с моего лба и застилала глаза. Я хотела прыгнуть, но вместо этого закричала. Я кричала долго и громко, выражая этим криком все. Ненависть к болезни, к институту, к друзьям, к матери и отцу, что бросили меня, но больше всего ненависти к себе и своей судьбе. Я думала, что если умру, то, может, судьба сжалится надо мной, хотя бы в этот раз. А когда прокричалась, поняла, что не сделаю этого. Я буду жить, движимая чистой ненавистью, я плюну в лицо судьбе и станцую на её костях. Судьба не сжалится надо мной. Судьба меня ненавидит, ну и пошла нахуй эта сука, судьба! Это моя жизнь! Я сама буду её решать! Ведь иначе абсолютно все потеряет смысл. Звёздочка, ты ведь еще можешь побороться, отчего же ты хочешь упасть? — Потому что я устал. Устал бороться. Я переполнен любовью и страхом. И я боюсь, что одно неверное движение разрушает наши жизни. А так… Так хотя бы этого не увижу. — Бежишь, да? Бегу. Небо такое безмятежное, ему совсем не страшно. Я хотел бы быть небом, облаком, ну а лучше всего — звездой. Но никак не человеком и его кучей эмоций. — Когда я кричала, то смотрела на небо. Оно было таким же синим и ясным. Оно было бесконечным, и я была убита этой бесконечностью. У неба нет конца и начала, оно просто есть. Вот и ты просто будь. — А какой смысл в том, чтобы просто быть? Небо бесконечно голубое, и я слышу восторг в голосе Нуны, но сам такого не испытываю. Море тоже можно назвать бескрайним, хотя у него есть и начало, и конец. Но как бы ни было восхитительно море, оно не может дать мне силы жить. По крайней мере, надолго. Тогда, когда Манджиро привез меня на море, мой первый раз. Мягкий песок, что так под моими ногами. Белая пена, что пузырилась. Волны такие глубокие и могущественные, такие восхитительные. А потом был салют. И Манджиро стоял там рядом со мной, и в его черных глазах отражалась картина целого мира, которого я так любил. А сейчас этот же мир вызывает во мне боль… Точнее сказать, он всегда вызывал боль, просто в тот момент она ненадолго ушла. Сейчас же мне не помогают ни дорогие люди, ни моменты, полные легкости. Как бы мне хотелось сейчас попасть к Мори. Спрятаться от всех бед мира в ее объятиях. Вдыхать запах йода и дорогого помещения с ее кожи, слышать ее тихий голос. И чувствовать ее любовь. Знать, что чтобы ни случилось, она будет на моей стороне. Что она будет любить меня вечно. На самом деле я мог бы позвонить Эмме или даже Манджиро, но это было бы ложью. Никто не достоин лжи. А эти двое определенно заслуживают искренности. Я хотел бы пойти к Моро — сан и все ему рассказать, но мог ли я это сделать? Раньше я думал, что знаю всё о нём. Раньше мы были ближе или мне так казалось. Может, я хотел этого. Чтобы после смерти Мори, после самоубийства мамы, у меня был взрослый, которому я был нужен. Конечно, понятие любви достаточно абстрактное. Но Моро — сан позволял оставаться у него в особо темные дни, он угощал меня чаем и рассказывал истории. Он научил меня драться, он сказал, что я имею право жить, даже если моя жизнь похожа на ад. Он улыбался, когда я рассказывал о своих успехах, ворчал и ругался, когда я творил глупости. Знаю, что не имею права так говорить, но Моро-сан был словно мой отец. Не такой, как Акаги, а настоящий и любящий, с теплыми руками и мягким смехом. Вот бы еще раз вернуться в то время, когда все было хорошо. Когда страх и боль не сжирали меня. Когда я не отдалился от самых дорогих мне людей. Когда я не избегал Такемичи и мог обо всем рассказать Эмме, когда мог просто обнять Тэтсуо и знать, что эти моменты останутся только между нами. В те вечера, когда играла музыка, мы шутили, а Эмма и Тэтсуо проводили спарринги. Когда Акане пела песни для детей, пока я укачивал Ай и Рико, она перебирала волосы Йори. Я так хочу вернуться к ним, тем человеком, которым когда-то был. Но я не могу, и потому хочу, чтобы они запомнили меня тем, кем я был раньше. Я хочу, чтобы у них остались только теплые воспоминания обо мне. Я хочу, чтобы они вспоминали обо мне, как об утренних объятиях, звездном небе, теплой воде и чистом белье. А не как о кровавом кашле, паническом страхе, агрессии и лжи. — Знаешь ли ты, звёздочка, насколько хрупкие люди? Человек может умереть в любой момент из-за любой глупости. Но большинство людей не тревожатся об этом слишком сильно. Они просто живут. Но когда тебе ставят какую-то болезнь или когда ты узнаешь о какой-то ситуации, то это рождает страх. Многие считают, что люди боятся неизвестности, но ведь каждый день для нас — это череда случайностей, удачливых или не очень. А вот когда ты знаешь о чем-то, вот тогда ты начинаешь беспокоиться, задаваться вопросами, бояться или гневаться. Потому что знают. — Нуна, у тебя есть телефон? Она протягивает мне раскладушку. На самом деле я не знаю, кому хочу позвонить. Я помню все важные номера наизусть. Но что стоит сказать этим важным номерам? «Я прыгнул со скалы», «я попытался убить себя»? Если я скажу это кому-нибудь из этих важных номеров, то разобью им сердце. Я дорог для них… Кажется, я понял, кому стоит позвонить. Пальцы набирают номер на автомате. Той, для кого я не дорогой человек, а лишь воспоминания о нём. — Аллоо. Мелодичный голос. Я так давно не говорил с ней. — Здравствуйте, Мотидзуки. — О, Рё? Ты сменил номер? — Нет. Это не мой телефон. — Ясно. Для чего ты звонишь? Что-то с документами? Нужна моя помощь? — Можно и так сказать… Я прыгнул со скалы. — Что-то вроде экстремального спорта или самоубийства? — Второе. Мотидзуки тянет протяжное о. И в ее голосе лишь немного меньше безразличия чем обычно. — Что требуется от меня? Организовать похороны или что? — Нет, у меня не вышло. — Ты что-то сломал? Хочешь, чтобы я нашла кого-то, кто заберет тебя, чтобы твои друзья не узнали о произошедшем? — Нет. — А что же тогда ты хочешь от меня! — Не знаю. Мне хотелось поговорить с кем-то значимым, но и одновременно с тем, кому по большей части все равно. — Ты напоминаешь мне о ней. Такой же эгоист. — Мне жаль. — Нет. Тебе не жаль, и ей тоже не было. Вы с ней эгоисты до мозга костей. Полные страха и тревог. Но знаешь, Мори пережила кое-что похуже твоих бед, она вырастила тебя, она заботилась о вашей матери, наплевав на себя. Мори была безумной и эгоистичной, но вместе со страхом ее переполняла любовь. И ради неё она продолжала бороться. И в конечном итоге вы оба приходите ко мне. «Мотидзуки, помоги, у меня внутреннее кровотечение. Мотидзуки, я спрыгнул со скалы, желая умереть!» Знаешь, почему ты позвонил мне? Вовсе не потому, что мне безразличен ты. А потому, что я безразлична тебе! Точно так же, как твоей проклятой сестре! Но я не такая, как вы! Я, знаешь ли, тоже пережила кучу дерьма! Но я не сдавалась. Я не игнорировала свою боль и страхи, пока они не переполнили меня, перекрыв кислород. Вы надеетесь, что если вас не станет, то проблема исчезнет, но это не так! Ничего не исчезнет, просто вы больше не будете в этом участвовать лично. Но дорогие вам люди продолжат это делать. Маленький брат Мори продолжил страдать, когда она умерла. Твоя белобрысая подружка будет продолжать страдать, а потом и она умрет. Но ты не увидишь этого, не узнаешь, как это произойдет, и не сможешь ничего сделать. Так же, как Мори ничего не может сделать с тем, что её брат пытается покончить с собой! Если у тебя не хватает сил жить просто, то живи в память о ней, черт возьми! — Я не могу! Мне больно! Я ничего не могу сделать с тем, что происходит, не могу помочь! Я вынужден смотреть и бездействовать! — Ну так и лезь! Не надо предотвращать беду, блядь, проживи её! Живи с этой болью и страхом, а потом всё закончится! Потому что ни одна беда не может длиться вечность, черт возьми! Проживи проблему! — Как?! Как?! Как! — Я не знаю! Просто проживи, не надо думать о чем-то дополнительном! Просто живи, пускай больно и страшно, но живи! И тогда через время ты увидишь, что пережил все это! — А что делать с тем шквалом чувств, что у меня внутри?! — Проживи их! Лезь в объятия, целуй, плачь, кричи, кусайся! Делай всё, чтобы эти эмоции вышли наружу! Ведь в конечном итоге именно они и топят тебя! Не надо говорить, что всё будет хорошо, а потом решать проблемы в одиночку! Скажи, что ты не знаешь, что будет дальше, но вы будете вместе! — Но тогда я подверну их опасности! — Они, блядь, люди, Рё. Они в опасности каждую секунду своего существования! Ты не можешь поставить их в сейф и сдувать пылинки! Дай им прожить свою боль! И просто будь рядом. Под конец она больше не кричит, а вот я рыдаю с новой силой. Нуна сжимает меня в своих объятиях, и я хватаюсь свободной рукой за её плечо. Слёзы смешиваются с грязью и кровью, больно щиплет лицо. — Мне страшно. — И мне тоже страшно, и им. Но ведь все боятся. Мальчишка, ты просто юн. Не бойся страха. Живи, ладно? — Л-л-ладно. Мы молчим. — Мотидзуки? — Мм? — Прости меня. — Ни за что. Одними извинениями ты не отделаешься. Жди меня, еще месяцок или меньше, и я приеду. — Хорошо, я буду ждать. Мотидзуки кидает трубки, не прощаясь. И мне все еще больно. Я не понимаю, как сделать так, как сказала она. Но, наверное, в этом есть зерно истины. — Это, конечно, тоже рабочий способ, но люди достаточно редко к нему прибегают… Помогло? Нуна поворачивает голову, пачкаю одну из сторон лица еще сильнее. Ее волосы уже полностью в грязи. — Не особо. Мне все еще плохо и страшно. Но Мотидзуки достаточно накричала на меня, чтобы я не пытался убить себя в ближайшее время. — Знаешь, может, обратиться к врачу? — Нет. Я не хочу. И это не будет иметь смысла. Что я ему скажу? Мне известно, что в будущем случится что-то плохое, но неизвестно, что именно? Меня трясет от страха и боли? Я не знаю, как жить эту жизнь? Так ведь никто не знает. Если я прислушаюсь к совету Мотидзуки, то смогу ли пережить то, что может случиться с близкими мне людьми? А если они умрут? Если в какой-то момент умрет Эмма… У меня не останется никакого смысла жить. Как бы ужасно и эгоистично это ни звучало. Возможно, я смог бы продержаться какое-то время, но с каждым днем это бы давило на меня все больше. Я бы погрузился в мир, полный отчаяния, и не смог бы найти ни выход, ни крупицы тепла. Я бы убил себя, если бы Эмма умерла. Но если Эмма умрет, когда я буду мертв. Снимет ли это с меня груз боли? Смогу ли я с этим смириться просто потому, что был мертв? Никогда… Не могу жить, если знаю, что с ней может что-то произойти, и не могу умереть, если возможно, с ней что-то произойдет. Мы лежим так еще некоторое время. Не могу сказать, сколько точно. Возможно, пару часов. А потом Нуна встает и тянет меня тоже. Мы молчим, но она держит меня за руку. Мы все в грязи, у меня несколько ран, и, хотя кровь не идет, я уверен, что туда могло попасть огромное количество бактерий. Обратный путь запоминается мне еще хуже, чем дорога туда. Не знаю, как это сделала Нуна, но по пути, даже в стационаре, мы никому не попадаемся. Она приводит меня к душевым. Их несколько. — Сможешь сам помыться? — Да. Я пока не настолько потерялся, чтобы не иметь возможности даже мыться самостоятельно. Вода едва ли не холодная, но так даже лучше. Она бьет по коже и одежде, пока я её стаскиваю. Слезает она, конечно, с трудом. Ленточки нет на запястье, и я не помню, сдали ли мы их после занятия или я её потерял. Шампунь тут в безликой белой банке, и пахнет он просто мылом. Эмма бы не оценила. Ранки щиплют, но я стараюсь промыть их все, хотя даже не знаю, где находится большинство. Нуна рядом тоже купается, но заканчивает быстрее меня. — Тут есть стационарный комплект одежды, звездочка и аптечка, так что, как только закончишь, выходи. Доктор Нуна тебя подлатает. А потом смеется, будто это какая-то суперская шутка. Я тоже смеюсь. Не из вежливости и не из-за того, что мне смешно. Возможно, это так и не прошедшая истерика. Как будто она могла так легко уйти. Как будто в моей жизни вообще было что-то легкое. Одежда имеет здесь светло-голубые или светло-желтые оттенки. С бледной кожей и грязно-желтыми волосами, можно сказать, что от полного слияния с интерьером меня спасают только глаза. Оранжево-красные, абсолютно неестественные по сути. Подобно закату, подобно крови. Глаза Акаги по большей части, но у него больше оранжевого, в моих — красного. У Акаги есть наследник, на которого я очень похож, за исключением оттенка кожи, если судить по тому, как меня гримируют. Наверное, это не очень хорошо, что я не испытываю ни капли приязни к человеку, который оказался в практически таком же положении, что и мы все. В конечном счете, Акаги — это далеко не родитель года. И все же мне он скорее безразличен. А все-таки интересно, какие глаза у него. Очевидно, те же, что у Акаги и меня, но есть ли в них отличительная черта? Нуна берет меня за руку и ведет по коридору, по лестнице. Мне особо не важно, куда мы идем, и я молчу всю дорогу, хотя она что-то говорит. А потом на мое запястье цепляется еще одна рука. Большая, широкая и с мозолями, но очень теплая. — Моро-сан? Он выглядит сердито… — Кто вы такая и куда уводите моего ребенка? Или, скорее, агрессивно. Руку Нуны он отцепляет одним, достаточно болезненным для неё движением. Но Нуна даже не морщится, лишь смеется, поднимая руки, как бы говоря о том, что сдается. — Что вы так завелись, я и маленькая звездочка только искупались и сейчас шли спать. А до этого мы хорошенько погуляли. Слова Нуны звучат опасно, двусмысленно и немного безумно. И она определенно говорит так специально. Мы не пересекаемся глазами, но я не собираюсь вклиниваться в ситуацию. Не знаю, чего хочет Нуна, но вряд ли это моя проблема. — Вам не стоит приближаться к мальчику, а если я увижу вас, то мне придётся обратиться к Мурояки-сан. И я, очевидно, пропустил часть диалога. Но Моро-сан определённо угрожал. Нуна улыбается, широко растягивая губы. — Как хотите, сегодня я с вами даже согласна. Пока-пока, маленькая звездочка. Нуна исчезает в коридорах. Мы идем с Моро-сан в нашу комнату, и я знаю, что нас ждет серьезный разговор. Когда мы оказываемся в комнате, Моро-сан наклоняется и пробегается пальцами по очевидным и нет местам ранения. — Раньше здесь этого не было, а еще ты не тот человек, что предпочитает делить ванну с женщинами или людьми, если это, конечно, не Эмма. Рё, эта женщина что-то сделала с тобой? Я знаю, что ты умный и сильный, но у тебя есть… спорные, на мой взгляд, качества. Так что, если что-то случилось, скажи. Это в конечном итоге не самый простой санаторий, а лишь для особых случаев. Ну, Нуна определенно особый случай. — Меня не насиловали и ни к чему не принуждали. Нуна просто встретилась мне на пути, и я не смог отвязаться от неё. Или, возможно, перестать цепляться. Моро-сан вздыхает, но встает в полный рост и слегка трепет мои волосы. — А ранки? — Я залез на дерево… и упал. — Что? Зачем? Шок на лице Моро-сан редкое зрелище. — Я никогда не лазил по деревьям… Мне стало любопытно. Моро-сан смеётся, еще сильнее трепля мои волосы, и я чувствую слабую улыбку у себя на губах. Это похоже на правду, никто б не удивился, если бы я так сделал. И в моих словах есть правда, я залез, а потом упал. Это по факту не первая моя ложь, но первая, решение о которой я принял с полным принятием. Этот случай останется только между мной и Нуной, той, кто стала свидетелем звездопада. — Чего это ты улыбаешься, мальчишка? Иди-ка ты спать, пока я не решил что тебе следует повторить пару десятков чайных составов. — Иду. Спальное место было неплохим, у меня была подушка и одеяло. Окно было открытым на проветривание, и я чувствовал свежий воздух. А еще я слышал дыхание Моро-сана, его тихие шаги и приглушенный голос. И пожалуй, сейчас я мог бы на секунду вернуться в состояние покоя. Нуна перехватывает меня после завтрака, когда меня отправляют на еще один групповой сеанс. И хотя она, вероятно, сумасшедшая, в перспективе является лучшим вариантом, чем любой сеанс, что мне могут предложить. Все утро Моро-сан не сводил с меня глаз, но не лез с расспросами, и я был благодарен. — Итак, мой дорогой звёздочка, знаешь ли, чем мы с тобой займемся? Нуна переплетает наши пальцы, когда ведет вверх по лестнице. — Нет? — Хорошо, потому что я знаю. — Мне кажется, у тебя нарушена причинно-следственная связь. Нуна пожимает плечами. Мы добираемся до последнего этажа. И она подносит палец к губам. — Тут в основном персонал, так что тихо. Мы пробираемся вдоль коридора, и нам, вероятно, везет, потому что людей особо и нет. Мы заходим за угол и ныряем в первую же дверь. — Вот мы и здесь, звёздочка. «Здесь» пара шкафов, какие-то одеяла на полу и окно со сломанной ручкой. — Это что-то вроде твоего тайного убежища, Нуна? — Хмм? Убежище… Нет, не совсем. Это оплот надежды. — Чьей? Нуна заговорщицки смотрит. — А ты посмотри. И указывает на окно. Там гнездятся птицы? Тогда это могло бы иметь какой-то смысл? — Но птиц здесь нет. — И не будет. «Оплот надежд» — это надпись, видишь? Нуна тыкает в даль. Там впереди пара водонапорных башен. И на одной из них в самом деле написано «Оплот надежды». Это что-то из пост-иронии? — Не стоит так удивленно смотреть, мой маленький птенчик! Оплот надежды там впереди! И хоть мы находимся в логове врага, окружённый злодеями, мы доберемся до него и найдем сокровище! А сейчас нам надо придумать план и стратегию. Нуна вытаскивает из-под шкафа пару листов бумаги и фломастеры. Тут, вероятно, работает абсолютно бездарный и тупой психолог. Мы сидим вокруг них, я по-турецки, а Нуна — ну тоже что-то вроде этого, но одна нога вытянута вперед и чуть в сторону и почти утыкается в мое колено. — Итак, чтобы попасть к надежде, нам надо пройти через ворота, спуститься к подножию, перейти небольшой туристический городок, взобраться на другую гору, а там будут башни, на них есть лестницы, по ним мы и заберемся. Весь свой план она зарисовывает. Ярко-зелёным. — Предложения? Я рисую падающего человечка, но Нуна перечеркивает его. — Нет-нет, звёздочка, сегодня мы не загадываем желания, сегодня мы в них только верим. Мы смотрим друг другу в глаза, и я не совсем понимаю, … всё. — Итак, вот мой план. Так как твой старик, очевидно, не в восторге от меня, то мы пойдем разными путями. Ты идешь первый, выходишь за ворота и начинаешь спускаться со склона, а там дальше я тебя нагоню. Если ты первым спустишься, то можешь походить по городку, там есть пара прикольных штук, и он достаточно маленький. Когда я выхожу за ворота, то в принципе ни с кем не пересекаюсь. И это логично, потому что у большинства сейчас какие-то терапии или процедуры. Так что в какой-то мере план Нуна — это просто… игра в шпионов? Не то чтобы я когда-нибудь в них играл, но видел, как это делают другие. Я иду вроде бы по той же тропинке, по которой мы сюда пришли. Но это трудно, я не помню путь, лишь его обрывки. А когда пытаюсь сосредоточиться, то в голове все путается. У меня руки дрожат. Нуна догоняет меня спустя минут семь после выхода. — Ты ждал меня? Очень мило звездочка, но не стоило. Вдруг бы нас засекли? Спускаемся мы за пять минут. Видимо, я ходил кругами. Мы не останавливаемся в туристическом городке. Он выглядит безликим, несмотря на людей. Словно призрачное болото. Хотя туман почти сошел на нет. Подниматься на следующую гору труднее. Тут нет протоптанной тропинки и много перегнившей листвы. Нуна идет почти вприпрыжку. Мои ноги подкашиваются, и я едва успеваю схватиться за ствол дерева. — Звёздочка? Ох, у тебя определённо какая-то странная любовь к падениям, но не страшно. Хватайся, я проведу тебя. Нуна протягивает руку, и ветер колышет ее волосы, у неё глаза почти сияют, а кожа блестит. Выглядит как вампир из «Сумерек». Не зря Эмма читала мне ее вслух. Хотя она это делала из-за того, что не желала страдать одна. На английском, а я потом должен был пересказывать ей главы на японском. Конченая женщина, если честно. Зато теперь я могу раскрыть вампиршу. Я должен был понять это еще вчера, но, вероятно, был не в том состоянии. Нуна очень сильная, для человека с раком… Это определенно мысль низшего разбора. Мне не стоит так думать. Но я думаю. Думаю о том, как у неё получается жить. В какой-то мере мы в схожих ситуациях, хотя в деталях они, конечно, разные. Но она лишилась всех и продолжила бороться. А у меня есть все, а сил на борьбу нет. Разве это справедливо? Почему у кого-то есть силы, а у кого-то их нет. Я не должен так думать. Это плохо. Разные ситуации, разные люди, разные эмоции и способы их пережить. Я не должен нас сравнивать… Но если подумать, просто на секунду представить, то ведь ситуация Нуны немного легче. Она получала свою боль постфактум, а я живу в её ожидании. Живи, наслаждайся, позволяй ошибкам случаться. Если я позволю им случаться, то пострадают близкие мне люди. Я живу, зная, что что-то может произойти, даже не в теории, а в почти что реальности. Если бы я не знал, если бы не предпринял что-либо, как бы все могло закончиться? Картинка размывается, и я благодарен, что Нуна ведет меня за руку и что она не смотрит на меня. Что, если бы Такемичи умер? Если бы умер Казутора или Баджи? Харуки? Акане? Какучо или Такую? Как бы я смог жить тогда, с бесконечным чувством вины? Так оно и сейчас со мной. Что, если бы Эмма умерла? Я бы не смог, я бы… Я бы сдался. Ближе и дороже Эммы у меня никого нет. Больше нет. Я не хочу жить в постоянном ожидании. Я не хочу бояться и винить себя. Я просто хочу, чтобы у всех всё было хорошо. Чтобы Такемичи никогда не видел этой боли, не знал её. Чтобы дом Акане никогда не горел, чтобы родители любили Казутору. Чтобы мать Тэтсуо не умерла, а мать Эммы любила бы ее. Чтобы Кисаки перестал искать любовь в других, перестал гнаться за ложной властью. Чтобы Акаги никогда не существовало. Чтобы у Мори и мамы всё было хорошо. Чтобы дети не умирали детьми, а лишь счастливыми стариками. Чтоб не надо было драться, для того чтобы жить. Чтобы лжи никогда не существовало. Я не могу перестать думать об этом. — Раз. Звезда на небе зажглась. Два. Сияет на небе луна. Три. Солнце светит в зените. Четыре. Хоровод устроит светило. Пять. Солнце пошло догонять. Шесть. Вот взорвалась луна. Семь. Убегает звезда. Восемь. Солнце рыщет без устали. Девять. Солнце догнало звезду. Десять. Упала с неба звезда. — Никогда не слышал ничего подобного. — Это придумал мой отец. Я попросила рассказать мне историю на ночь, а он вместо какой-нибудь сказки рассказал галактическую драму или ужастик. Он любил звезды, хотя работал обычным офисным сотрудником. Ну, в том смысле, что он очень много знал о них. Нуна крепче сжимает мою руку. Синяки останутся. Нестрашно. — Почему ты рассказала ее мне? — Ты выглядел убивающимся, снова. Говорят, что повтор каких-нибудь фраз, считалочек или цитат помогает мозгу справляться с проблемой. Вот и ты попробуй. Каждый раз, когда думаешь, что вся ответственность мира лежит у тебя на плечах, повторяй считалочку. И пусть, когда упадет звезда, закончатся и твои переживания. Повтори, попробуй. Можешь сделать это много, много раз. Пока не получится. Раз. Звезда на небе зажглась. Два. Сияет на небе луна. Три. Солнце светит в зените. Четыре. Хоровод устроит светило. Пять. Солнце пошло догонять. Шесть. Вот взорвалась луна. На самом деле, я знаю, что существуют такие, вполне рабочие методики, но сейчас это кажется такой глупостью, как дурацкие слова или буквы могут мне помочь? Нуна сжимает мою руку. Семь. Убегает звезда. Восемь. Солнце рыщет без устали. Девять. Солнце догнало звезду. Десять. Упала с неба звезда. Тупо и бесполезно. Я повторяю и повторяю эту считалочку, пока мы идем вверх по горе, пока мы пробираемся через кустарники и проезжаем через заграждения. Пока мы лезем по старой и ржавой лестнице, я тоже это повторяю. — Тут, кстати, зерно хранится. Говорит Нуна, а потом прыгает в дверь, внутрь водонапорной башни. Чтобы осмыслить ее слова, мне нужно слишком много. Но когда я понимаю, что она сказала, я также понимаю, что чувствую себя немного лучше. По крайней мере, эти отвратительные мысли ушли. Значит, это не водяная башня. Хотя я не знаю о башнях с зерном, и они не совсем мне понятны. Внутри в самом деле зерно и Нуна, что валяется на нём. — Давай, Звёздочка, не бойся. Она улыбается, раскидывая руки и ноги. — Я все же обеспокоен паразитами, что могут тут водиться. Или змеями, хотя в них я не уверен. — Сколько тут бывала, а змей не видела. Хотя жучки всякие есть. Но, честное слово, они не особо страшны. — Может быть, но не хотелось бы быть покусанным и, возможно, чем-то заражённым. Зерно переливается в лучах солнца, что попадают через открытую дверь. Нуна поднимает руки, когда встает. — Ладно, ладно, но, может, поможешь мне вылезти? Зерно находится немного ниже уровня двери, без проблем можно вылезти, но не особо удобно. Так что я протягиваю руку. Нуна покрепче хватается, а потом поднимает одну ногу и находит ей опору. А потом со своим безумным смехом оттолкнуться от опоры и утащить меня с собой в зерно. Оно жёсткое, но рассыпчатое и пахнет пылью, но приятно. Пара твёрдых зёрен попадают мне в рот. Я падаю лицом в зерно, а когда пытаюсь встать, руки и ноги тонут в зерне. Удачно выходит только повернуться на бок и отплеваться. — Вы что-нибудь слышали о личных границах и рамках морали? — Может быть, раньше? Знаешь, когда ты болен раком, тебе прощают многие такие выкрутасы. А сам ты о них не думаешь, ну потому что, знаешь ли, можешь умереть со дня на день. И смеется. — Смех — это твоя защитная реакция. Или ты в самом деле сумасшедшая? Как тебе удаётся обманывать своего бедного психолога? Или ты его запугала? — О нет! Ты раскрыл мою страшную тайну! Теперь мне придётся похоронить тебя здесь! Нуна запрыгивает на меня сверху. Мне кажется, мы тонем в зернах, но это не так уж и плохо. Я не знаю, сколько времени мы здесь провели, перед тем как меня просто-напросто вырубило. Мне снилось море. Как оно медленно поглощает меня, как мои ноги касаются песчаного дна и продолжают тонуть. Я не сопротивляюсь. Страха нет, лишь какое-то болезненное любопытство. Я открываю глаза и не понимаю этого. Кромешная темнота. Возможно, я все еще сплю. Но мне все так же невозможно встать, а в воздухе пахнет сладкой пылью. — Нуна? Ответа нет, и я пытаюсь нащупать ее рядом с собой, но не могу. Я пытаюсь встать, и на волне паники у меня даже получается, но я не могу идти быстро или четко. Падаю из раза в раз на колени, пока не бьюсь подбородком об металлический выступ. Кромешная темнота мешает. Я пытаюсь залезть, но меня не покидает ощущение падения. Ничего не вижу. Руки и ноги скользят. Я слышу, как бьётся мое сердце. Мне просто нужно нащупать дверь. Она просто закрылась или это неудачная шутка Нуны. Просто открыть дверь. Но когда я заползаю на выступ, когда обшариваю стены, ползая на коленях по кругу, я ничего не нахожу. Встать страшно, словно если сделаю это, обязательно упаду. Вообще-то статистически так, скорее всего, и есть. Стоя на ногах, мне будет легче потерять ориентацию в пространстве и упасть. А если мне снова придётся выбираться из зерна, чувствовать, как оно сыпется и поглощает меня… Нет, нет, не стоит сейчас думать об этом. Ручка должна быть где-то здесь или просто какая-то щель, что отделяет дверь от монолитных стен. Я все же теряю равновесие, даже на коленях, и падаю вниз. Это похоже на падение в бездну. Руки пытаются за что-то ухватиться, но металл слишком гладок. Зерно встречает привычной рассыпчатостью. — Нуна?! Нуна! Это не смешно! Откройте! Выпустите меня! Я пытаюсь встать, но ноги путаются между собой, и я снова падаю, снова бьюсь подбородком, на этот раз прикусываю губу. Рот наполняет кровь и слюна. От металлического привкуса меня тошнит или это от воздуха? Словно... словно свежий воздух не поступает. Ком в горле сжимает меня всего. Я залазаю на выступ, больно бьюсь коленом. Руки вновь сталкиваются со стенкой, в этот раз намного яростнее, я вожу по стенкам, ползаю на коленях, а потом и в полуприсяди, пока не встаю. Руки мокрые, то ли от пота, то ли от крови. Воздуха словно становится все меньше. Ну должна же быть какая-то щель, ручка, вентиль? Ну хоть что-то! Должно быть. Обязано. — Нуна! Нуна! Нуна! Каждый удар — это глухой бам. Слишком тихий. Я проклинаю, что заснул, что не вылез сразу. Нельзя привыкнуть к темноте, если она сплошная. К затхлому, заканчивающемуся воздуху привыкнуть тоже невозможно. — Пожалуйста! Пожалуйста, Нуна! Откр...ой...й — П-пожа…ллуйс-стаа Воздуха не хватает, я задыхаюсь. Опора теряется, и я снова падаю. Здесь нет неба, только кромешная тьма. Я не могу встать. Подтягиваю ноги к груди и обхватываю себя руками. Успокоиться не получается, слезы душат, ком в горле душит. Дышать получается лишь прерывисто, и я не могу ничего сделать. Ты же хотел умереть? Но не так! Я хотел, чтобы это было освобождение! А не еще больший ад. Я просто хотел, чтобы моя боль прекратилась. Зерна липнут к телу, и я вновь тону в них. Резкий свет бьет в глаза. Скрип двери бьет по ушам. Мне нужно время, чтобы адаптироваться. — Ох, вот это ты и беспорядок навел, звёздочка. Ахахах, тебя словно убивали. Она спускается на зерна, ветер колышет ее волосы. Стоит ей подойти, и я подсечкой роняю ее на спину. Схватив за плечи, приподнимаю и впечатываю головой в зерна несколько раз. Нуна не перестает улыбаться. Определённо сумасшедшая, не стоило с ней связываться. — Какого чёрта?! — Я заперла тебя тут? О, не стоит так нервничать. Это было для тебя. Знаешь, невозможно при помощи пары фраз и объятий помочь человеку пережить подобное состояние. Я лишь показала тебе смерть и то, что после неё. Хотя, конечно, доподлинно это неизвестно. Нуна улыбается еще шире, и ее глаза блестят. Она обхватывает меня руками за спину. — Тише, звездочка, знаю, что жестоко и страшно поступила. Я это прекрасно знаю. Это что-то вроде объятий. Я борюсь с желаниями ударить ее еще раз и позорно разрыдаться на чужой груди. Позволить утащить меня в эти сумасшедшие объятия после всего, что случилось? Надо самому быть безумным. Эмма бы сказала, что я идиот, и Тэтсуо бы тоже. Хорошо, что их здесь нет. Когда я рыдаю в этих безумных объятиях, чувствую запах йода и лекарств. Нуна чем-то неуловимым напоминала мне Мори. Я уверен, что это очень плохо, но сейчас я готов наплевать на все это. Если всего лишь на пару минут я смогу вернуться к тому времени, когда у меня была Мори. Когда все мои проблемы могли быть решены. Когда у меня была Мори. Моя любимая старшая сестра. — Ну всё, звёздочка, пошли. Нуна отпускает меня, и я вновь оказываюсь в реальности. Спускаться гораздо труднее. Ноги трясутся, и руки скользят. С последних трех перекладин я всё-таки падаю, бьюсь головой о землю и мелкие камни. Это не то чтобы больно на самом-то деле. Нуна смеется. Закатное солнце падает на ее волосы, делая их почти рыжими. Мы возвращаемся. Нуна о чем-то болтает всю дорогу, но я не слушаю. У ворот нас уже ждет Моро-сан. В своем черном пальто и с сигаретой в руках, он выглядит злым. А потом мы встречаемся глазами, и он выглядит больше испуганным. Рядом с ним та девушка. Которая хозяйка данного заведения… Не могу вспомнить, как ее зовут. Не помню, как мы оказываемся сначала в здании, потом в номере, а потом в ванной. Я все еще в одежде, точнее, в рубашке и штанах, все остальное валяется на полу. Сверху бежит вода, и я щурюсь, когда смотрю на неё. Моро-сан обхватывает мое лицо. Оттягивает веки. — Ты меня слышишь, Рё? Тебя чем-то накачали? Что она тебе дала? Что делала? Вид у меня, конечно, не самый лучший, но не думаю, что настолько. И я определённо не под чем-то. Просто… Просто сейчас я в шоковом состоянии, вероятнее всего. Я обхватываю себя руками за плечи и утыкаюсь в колени. Рядом слышатся разговоры. Меня кто-то трогает, поднимает голову, заглядывает в глаза. Но я отмечаю это лишь как смутное воспоминание. Я думаю о Нуне — Мори, и о том, насколько же это глупо. Моя сестра мертва, и я смирился с этим, пускай даже ее смерть меня сломала. Я ищу утешения в объятиях незнакомой мне женщины, которая, скорее всего, сумасшедшая, лишь потому, что она имеет небольшую схожесть с Мори. Я думаю о своих попытках умереть и о попытке Нужны показать мне смерть, и меня тошнит. Я не хочу умирать, но и жить в постоянном страхе не хочу. Легко сказать «не бойся», легко сказать «я не боюсь». Гораздо труднее сделать это в реальности. Отпустить всё на самотёк? Не то чтобы я когда-нибудь так мог. С самого детства я взял на себя ответственность. Я всегда что-то делал или хотя бы пытался. Я всю жизнь прожил в отчаянной попытке что-то сделать. И если я вдруг оставлю ее, то что тогда останется от меня? Как мне жить дальше? Ради чего? Ради себя? Это даже не смешно. Я могу сделать что-то ради себя, но сколько раз я отказывался от своих желаний, целей, да даже принципов?! Лишь потому, что так было надо. Я лгал, я предавал, я разочаровывал, делал больно, бил. Это все был я. А таким я быть не хотел. Я хотел быть честным человеком. Сильным, но не прибегающим к насилию. Добрым и справедливым. Но у меня не получилось. А получится ли когда-нибудь? Вряд ли. Но я бы хотел. Нет, правда, я бы хотел попытаться. Я хочу попытаться. Ни лгать, ни бить, ни делать больно. Я хочу помыться, хочу, хочу, хочу, хочу, хочу, хочу, хочу. А честное слово, так сильно хочу попытаться! Хотя бы попробовать. Быть тем, кем всегда желала. Из моего горла вырывается скулеж. И я обнимаю свои колени. Так страшно. Если я это сделаю, если сейчас встану, то обязательно смогу. Я буду в порядке, я выдержу, я… боюсь упасть. Я встану, а потом упаду, у меня не получится, и я потону в этом окончательно. Но ведь если я даже не попробую, не попытаюсь, смогу ли я продолжать бороться? Нет. И если упаду, тоже не смогу. Тут нет других вариантов. Я должен встать и не сметь больше падать. Пальцы впиваются в икры напоследок. А потом я опускаю руки. Хватаюсь за стенку ванной и встаю. Чужие руки пытаются усадить меня обратно, но я стряхиваю их. Зрение размытое, но это и неважно. Я запомнил маршрут. Я знаю, где Нуна. Лестницы кажутся огромными и запутанными, а глаза все так же почти не видят. Но это все неважно. Я иду интуитивно. Я переполнен, кажется, абсолютно всем. Картинки нет, как и звука. Я в безвременье, бездне, пустоте. Нет, я сам пустота и бездна в одном лице. И это все объясняет. Мое присутствие пожирает этот мир, и он пытается от меня избавиться. Это логично, это то, что сделал бы каждый, кто хочет жить. Но проблема в том, что я тоже этого хочу. Дверь распахивается, ударяясь об стену. Я воспроизвожу звук в своей голове, но не слышу в реальности. Нуна смотрит на меня своими пронзительными глазами. Я это знаю. Знаю, что на ее лице расплывается улыбка, дикая и бешенная. Нуна победила. — А говорил, что я сумасшедшая. — Я никогда не отрицал и свое собственное сумасшествие. Может быть, я стал таким, но все же мне кажется, что я таким родился. Немного неправильным, мертвым и сумасшедшим. И теперь, теперь, когда я родился. Разве могу я просто так умереть?! — Зачем ты пришел, звёздочка? — Не знаю. Мне казалось, это единственным верным решением. Голова пуста, но не болезненно и тревожно, а очень мягко. Как после долгого и приятного сна. Зрение наконец-то нормализуется, и мы вновь в той самой комнате. Я без понятия, как добрался сюда и не убился на полпути об эти лестницы. Небо бесконечно голубое, а здесь просто бесконечное количество пыли. Нуна сидит на ободранном подоконнике, в майке и шортах, хохочет. Сейчас Нуна не похожа на Мори или маму, сейчас Нуна напоминает мне суку вселенную. Она принесла мне столько боли, только чтобы подарить ясность. Кровь во рту имеет мерзкий металлический привкус. А страха нет. Вообще. Я словно освободился от всех оков и всех проблем. И для этого было совсем не обязательно умирать. — Спасибо. В одном слове трудно передать всё, что я чувствую и думаю. Но я надеюсь, хотя бы частично смог это сделать. — Всегда пожалуйста, маленькая звёздочка. Если злой старик не увезет тебя, то приходи. Словно в подтверждение ее слов я слышу тихие шаги. Моро-сан может ходить бесшумно, так что он специально. Я выхожу, закрывая двери. Вода капает на пол, образуя лужи. Моро-сан стоит, прислонившись к перилам и приподняв одну из бровей. Мы пересекаемся взглядами, и Моро-сан расслабляет плечи. Выглядел так, словно был готов драться, а сейчас словно ему сказали, что боя не будет. Но волнение не ушло, его мышцы напряжены, а глаза сердиты. И все же он приподнимает уголки губ, лишь слегка, но все же. Я смеюсь. — С возвращением, пацан.