Сборник имейджинов (Марвел)

— Кто-нибудь знает, что случилось с нашей дорогой мисс /Т.Ф./? Знакомый голос Гельмута звучит отдаленно и приглушенно, пытаясь прорваться через плотную завесу тумана, что плотной дымкой окутывает моё сознание. Слыша обрывки фраз, я не могу уловить смысл сказанного, восстановив в памяти последние события нескольких часов. Мир за стенами незнакомой мне спальни недосягаем, а люди, обсуждающие меня, нереальны — они плот моего воображения. — Защитная реакция организма, — агент Картер присоединяется к беседе, а моё воображение рисует карикатурные образы их разговора, — когда /Т.И./ предчувствует, что теряет контроль над своей силой, она теряет сознание. Отключается. — Характерный щелчок пальцами вибрирующим эхом отдаётся у меня в груди. — Срабатывает предохранитель, не позволяя ей навредить ни себя, ни окружающим. — Интересно, что послужило отправной точкой, нарушившей эмоциональную стабильность нашей мисс /Т.Ф./, — булькающие звуки разносятся по гостиной и судя по звукам, Земо опустошает очередной бокал хорошо выдержанного виски. — Об этом знают только два человека, — Шэрон поддерживает барона в своем стремление запить все проблемы уходящего дня большой дозой алкоголя. — И один из них, блондин с голубыми глазами, навсегда нас покинувший, второй из них даже на смертном одре никогда не выдаст тайн своей подопечной! — Гельмут говорит о Стиве и Фьюри — единственные кому я однажды доверила свой секрет. Молчание в соседней комнате оглушает, создавая иллюзию непричастности к жизни. С огромным усилием размыкаю глаза и осматриваюсь, неторопливо поворачивая голову то в одну сторону, то в другую. Обрывки воспоминаний постепенно складываются в единую яркую картину: вспышка боли в груди от набирающей мощи моей собственной силы и мгновенная темнота, окутывающая сознание темным занавесом. Теряешь сознание, сохраняешь жизни — моё нерушимое кредо. Заставляю себя подняться с постели. Медленно и нерасторопно. Тело отказывается мне подчиняться и движения мои выглядят нелепо и угловато, словно я пытаюсь выбраться из цементного раствора, а вместо этого он стремительно застывает, лишая меня возможности двигаться. Голова немного кружится и прежде, чем встать на ноги, несколько секунд сижу на постели и жду, когда карусель в моём мозгу замедлит ход. Головокружение отступает, и я могу твердо стоять на ногах, чувствуя прилив сил и уверенности. Моё неожиданное появление в гостиной воспринимается как игра больного воображения: Гельмут снисходительно кривится в улыбке, занимая достойные позиции около бара; Шэрон опускает взгляд от неловкости, прекрасно понимая, что я могла слышать их разговор; и только Сэм с Баки смотрят на меня с нескрываемой тоской и пониманием. — Пять лет назад мои родители погибли в автокатастрофе. Близкие родственники и друзья обвиняли меня в бесчувственности, ведь на похоронах я не плакала. — Мои любопытные собеседники вздрагивают от неожиданного словесного выпада, что я обрушиваю на них. — Маленькое бесчувственное существо, не горевавшее по родителям, — подхожу к Гельмуту, вырываю из его рук бокал с виски, — чьи глаза не знали слёз, — и залпом выпиваю спиртное, приглушая растущую боль где-то в области сердца. — Пустой стакан ставлю на поднос, не отрывая презренного взгляда от Земо, почти достойно выдерживающего моё давление. — Еще, мисс /Т.Ф./? — Барон поднимает бутылку и жидкость карамельного цвета соблазнительно переливается по стенкам бутылки. — Меня провоцировали, требовали публичных проявлений чувств горя от потери самых близких мне людей. Никто не мог понять, почему маленький ребенок остается безжизненной статуей сломленного ангела. — Говорить о прошлом и делиться потаенной болью — всегда тяжело, особенно, если все эти речи направлены на пресечение всяких слухов. — После похорон мы вернулись домой, а я спряталась в своей комнате. Но даже через толщу стен чувствовала негодование и возмущение всех этих людей, сокрушавшихся на мою бесчувственность. Что они могли знать о моих настоящих переживаниях? Боли? Могли ли осознать ее масштабы? — Пустым взглядом незаинтересованно смотрю в окно, различая яркие огни ночного города. Я даже не замечаю, что сижу на диване под пристальными взглядами. — Поздно ночью я ушла из дома. Одна бродила по ночным, пустынным улицам в поисках места, где смогу выплеснуть свою боль и освободиться. Тогда я еще не умела контролировать свою силу, чья мощь увеличивалась день ото дня и эмоции, что я прятала, трансформировались во что-то...сокрушающее. Неподвластное мне. — Моё дыхание сбивается и на лбу выступаю крупные капли пота, то ли от страха, то ли под действием алкоголя, что нашел интересный способ выйти наружу. — Я забрела в старое, заброшенное здание, — печально улыбаюсь и тут же поджимаю губы, подавляя дрожь, — так мне тогда казалось. — /Т.И./, не надо... Если ты не хочешь говорить об этом, — Сэм делает попытку, пытаясь предотвратить мои терзания, но я лишь благодарственно смотрю на него грустными взглядом девушки, что обречена снова и снова переживать свое прошлое. — На здании не было никаких обозначающих знаков, ни освещения. Ни признаков жизни, — подступающий ком к горлу было всё труднее игнорировать. — Старое обветшалое здание с разбитыми окнами и ветхой крышей стало моим убежищем. Я забрела в подвал. Шла на автомате, подпитываемая горем и яростным желанием, на которое только способен маленький ребенок, избавиться от разрывающего гула. Я забилась в самый дальний уголок и согнув колени, обхватила их руками. Помню, что закрыла глаза и стала медленно раскачиваться из стороны в сторону, бормоча что-то бессвязное, неразборчивое — так обычно делают маленькие, лепеча свои оправдание. — Событие изменившие всю мою жизнь яркой картиной встает у меня перед глазами, и я глубоко вздыхаю, но продолжаю задыхаться. — Последнее, что я помню — вибрацию земли и стен, в одночасье превратившихся в руины. Позже я узнала, что в заброшенном здании ночевали бездомные дети, заживо похороненные под грудой камней во что, превратилось их укрытие от моей силы. Ни в то время, ни в том месте, — пожимаю плечами, поочередно останавливая свои мокрые глаза на каждом слушателе трагедии моей жизни: приходя в каком-то забвении, Гельмут разглядывает пустой бокал, вспоминая свою собственную семью, что нашли под руинами; Шэрон глядит в пустоту и молчит, а Уилсон и Барнс опускают взгляд, как будто им стыдно смотреть на меня. Но разве можно их в этом винить? — Теперь при любом эмоциональном всплеске я теряю сознание. Защитный механизм. — Это удобно, — Земо поднимает бокал за моё здоровье и уголки его губ подрагивают в едкой ухмылке. — Всё лучше, чем нести потом ответственность за гибель невинных людей. — Земо, — предостерегающий тон Джеймса вынуждает Гельмута замолчать, но его слова попали в самую цель, всколыхнув в моей душе старые, незаживающие раны, пропитанные моей силой, как отравляющим токсином. Не помня себя, изящно подрываюсь с места, как хищница, приметившая свою жертву и двигаюсь по направлению к барону, видя перед собой только цель для устранения или отмщения за боль. Барнс мгновенно реагирует на происходящее и вырастает передо мной несокрушимой скалой, преграждая мне путь. — /Т.И./... — смотрю сквозь него, не воспринимая слова Баки. — /Т.И./! — Он повышает голос и на один мой шаг вперед, делает шаг мне навстречу, хватая своей металлической рукой меня за шею и концентрируя мой лихорадочный взгляд забитого хищника на своих голубых океанах. Я задерживаю дыхание и мне кажется, что я вижу свое собственное отражение в голубых глазах Джеймса. Прикосновение его прохладной руки к моей пылающей коже действует на меня отрезвляюще, и я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться на чем-то безопасном. Барнс обхватывает меня за талию твердой, уверенной рукой и уводит в спальню. Я просто следую за Баки, вверив себя мужчине, что борется со своими страхами каждый день, так же, как и я. — Просто дыши. — Джеймс усаживает меня на постель, как маленького ребенка, который не знает элементарных вещей в этой сложной реальной жизни, и садится рядом около меня, наблюдая за мной так, словно ему не всё равно. — Когда я стала постарше, — облизываю пересохшие губы, — поняла, что подавлять свою силу могу чем-то абсолютно противоположным её мощи, тем, что притупит её, на время заглушив во мне бушующий и выжигающий меня изнутри пожар — льдом. — Дышу загнанно и тяжело, продолжая держаться за бионическую руку Джеймса, что остужает моё стремление пойти и убить что-нибудь. — Заворачивала лед в тонкое полотенце и прикладывала к груди, — отработанными движениями, оставшимися в памяти, беру Барнса за руку и прикладываю его прохладную ладонь к своей груди, — в место сосредоточения сгустка силы, которая отступает под натиском врага в лице холода. Иногда, — Баки слушает меня, боясь пошевелиться и одернуть свою руку, — были особенно тяжелые дни и открытые кубики льда на моем теле восстанавливали моё состояние. — Барнс сверлит меня тяжелым взглядом из-под опущенных бровей и только сейчас я понимаю, что позволяю себе недопустимое. — Простите, Баки! — Одергиваю его ладонь от своей груди и аккуратно опускаю на постель. — Это звучит ужасно глупо, но прикосновение вашей бионической руки подействовало на меня отрезвляюще. — Я отворачиваюсь. Делиться таким важным секретом с человеком, с которым нас связывают чисто профессиональные отношения — интимный момент. Думаю, Барнсу неловко так же, как и мне. Но несмотря на это, он фактически предотвратил очередной взрыв моей сущности. — Простите, — прячу лицо в ладонях и сползаю на пол, вновь ощущая себя той маленькой девочкой, что пряталась в заброшенном здании. — Я вас понимаю, — Джеймс поднимается на ноги и подходи к окну, разглядывая своё нечеткое отражение. — Только вы и понимаете, — отрываю взгляд от пола и гляжу на Баки взглядом абсолютно потерянного и одинокого человека, что просит помощи у такого же одинокого мужчины. — Мы с вами похожи, — проглядывающая боль в голубых глазах Джеймса подтверждает мои слова. — Нас преследуют призраки прошлого от которых нельзя убежать и забыть невозможно. Пытаемся справиться с болью от совершенных поступков, что сжирает нас. Делаем всё, — мой голос срывается на нервный крик, — но не может двигаться дальше. За всю свою жизнь я позволила себе такое откровение в отношении двух людей, — губы предательски дрожат, а по щекам бегут скупые капли слёз. — И вам, Баки. — Сквозящая надежда и крик о помощи в моих глазах /т.ц.г./ выворачивает душу Барнса. Я вижу это по выражению его лица. Мои слова отпечатываются на его серьезных чертах. — Баки? — Как утопающий, хватаюсь за кисть Джеймс, заставляя опуститься до моего положения и смотреть мне прямо в глаза, утопая в водовороте чувств, отражавшихся в них. — Вы такой же сломленный, как и я, каждый день сражающийся со своими кошмарами, продолжая как-то по-своему жить. — Пальцами впиваюсь в ладонь Джеймса, боясь отпустить её, как будто от этого зависела моя жизнь. В действительности так оно и было. — Я просто вижу в вас свою родственную душу, — виновато улыбаюсь, извиняюсь за свои слова. Барнс находится так непозволительно близко, что я чувствую его горячее дыхание на своем лице. — Простите, — выпускаю руку Баки, ощущая этот немыслимый поток бесконтрольных эмоций и опускаю глаза в пол. Джеймс молчит, продолжая нарушать моё личное пространство, в которое я раньше никогда и никого не допускала, боясь причинить вред. Присутствие Барнса меня успокаивает, обволакивая невидимым куполом, а когда горячие губы Баки с чуткой нежностью касаются моего лба, оставляя легкий поцелуй, я вдруг ощущаю себя по-настоящему кому-то нужной...