Основания для любви и ненависти

      В ту ночь Юэ Цинъюань долго не мог заснуть. Все думал и думал о чем-то. Шэнь Цинцю вернулся на пик Цинцзин — он был этому рад. На самом деле прошло уже несколько лет со времен столь памятных и безумных событий, едва не перевернувших мир — и все понемногу успокоилось. Даже царство демонов не враждовало больше с царством людей, а всех злобных тварей, если они где-то появлялись, люди и демоны приводили к порядку вместе. Ло Бинхэ оставил свои владения в царстве демонов и жил с учителем как обычный бродячий заклинатель, так что больше никто не имел оснований считать его каким-то чуждым опасным отщепенцем, и даже на пике Байчжань успокоились по этому поводу. Так что, когда они вернулись, никого это не удивило, напротив, сразу оказалось, что есть много заброшенных дел, требовавших решения от главы пика, а деятельный помощник ему был просто необходим. И жизнь вошла в нормальное русло и пошла своим чередом, как шла когда-то в старые добрые времена.       Однако что-то сильно беспокоило главу школы — и вовсе не желало оставлять, как бы он ни хотел просто выкинуть это из головы и забыть. Конечно, Шэнь Цинцю с некоторых пор очень сильно изменился. Иногда казалось, что память о далеком прошлом, некогда вызывавшая такую боль, вовсе оставила его. Однако почему тогда главе школы он из раза в раз повторял, чтобы тот не называл его детским именем, настаивая, чтобы Юэ Цинъюань к этому вопросу вовсе не возвращался? Значит он все-таки помнил? И боль все-таки была жива? Или воскресла бы в тот момент, когда имя было бы произнесено? Он так и не простил его. Даже после того, как Юэ Цинъюань назвал причину, по которой не смог вернуться. Предпочел забыть — но не простить… В целом это едва ли могло омрачить дружелюбную атмосферу, распространившуюся сейчас по школе Цанцюн. С некоторых пор всегда напряженный, немногословный и злой Шэнь Цинцю стал общительным и милым, и общество старого друга определенно находил приятным. Он выручил его во время крушения хребта Майгу, а теперь и вовсе пребывал в милейшей безмятежности. Что было еще большей загадкой: почему он просто не мог сказать ему, что простил?       С этими мыслями Юэ Цинъюань внезапно провалился в глубокий сон. Ему казалось, что он провалился в бездну и, опускаясь все дальше, он прямо во сне с недоумением думал, что этот сон кажется странным.       Потом тьма вдруг стала проясняться, но то, что он увидел, едва ли радовало глаз. Унылый пейзаж: растрескавшаяся земля, изрытая здесь и там зияющими расщелинами, жалкие чахлые деревца, завывающий и пахнущий гарью ветер… Он оглядывался по сторонам и сердце его почему-то сжималось от тоски. Он оглядывался по сторонам и словно бы узнавал что-то. Здесь не было ни горных вершин, ни вздыхающего по склонам леса. Где-то вдали виднелось русло иссохшей реки. И кругом только рытвины и холмы из валунов, словно выброшенных из недр земли. Но в этих холмах и в этих рытвинах он невольно узнавал очертания хребта Цанцюн. Вдруг ему пришло в голову, что так бы выглядел хребет Цанцюн, если бы соединение царства людей и царства демонов все же смогло произойти. Выжженная исковерканная поверхность земли…       Он стоял и дрожал всем телом, пытаясь сдержать рыдания и не понимая, почему видит перед собою эту картину, зачем во сне ему являются эти образы.       А потом наконец среди вздымаемых ветром клубов пыли он различил приближающуюся к нему фигуру. Светло-зеленая одежда, разметавшиеся по ветру волосы, бледное лицо… Это был Шэнь Цинцю! Это точно был Шэнь Цинцю — но почему он был таким худым, таким изможденным? Его темные глаза вспыхивали неясным огнем, сухие губы были плотно сжаты. Ни следа довольства и безмятежности, которые он уже привык наблюдать в этих чертах за последнее время. Это был Шэнь Цинцю словно из прошлой жизни — озлобленный, напряженный, нервный — только вдобавок истощенный до крайности, с печатью какого-то неимоверного страдания на лице.       — Цинцю… — прошептал тихо Юэ Цинъюань.       — Глава школы… — отозвался тот и приблизился вплотную.       — Цинцю… Где мы? Что с тобой? Почему ты так бледен?       Уголки губ подошедшего дернулись в горькой усмешке.       — Это пространство сна. Мы во сне. Но то, что ты видишь — правда. Ты видишь эти руины? Это все, что осталось от хребта Цанцюн. Ты видишь меня? Это все, что от меня осталось…       — Что… произошло?..       — Я пришел из другого мира. Из чудовищного мира. Из мира, где произошла непоправимая катастрофа. Тебя больше нет в этом мире. Никого нет. Все убиты. Обращены в пепел. Лишь я остался, чтоб переносить бесконечные страдания. Но… Но в том мире, где живешь ты — там нет меня. Нет вовсе. Тот человек, которого ты знаешь как Шэнь Цинцю — это не я. Меня нет в вашем мире. Но все остальные живы и счастливы. Что заставляет меня думать, что источником катастрофы, кого бы когда-либо я ни готов был обвинить в ней, являюсь лишь только я. Увы. Несчастная судьба.       — Цинцю… — пробормотал Юэ Цинъюань потрясенно.       — Но я пришел, чтоб сказать не об этом. О другом… Я узнал недавно одну вещь, о которой не знал прежде. И мне нужно было найти тебя, чтоб сказать, что я узнал о ней.       — Что это?..       — Я узнал, что ты не вернулся за мною в поместье Цю потому, что был заточен в пещерах Линси и не мог выбраться, а когда пришел — нашел лишь одни руины…       Юэ Цинъюань широко открыл глаза и смотрел на него, не смея дышать.       — Это правда? — спросил Шэнь Цинцю.       — Это правда… — выдохнул Юэ Цинъюань.       Тот кивнул горестно.       — И это твою кровь я видел там, когда пытался погрузиться в медитацию?       — Мою…       — Увы, мне тогда так и не удалось сосредоточиться. И никогда не удалось. Увы… Почему ты мне не сказал тогда? Почему не сказал мне при нашей встрече — и не сказал после, и даже когда я лежал перед тобою, покрытый ранами, на дне Водной тюрьмы, говоря о своей бесконечной ненависти — ты все равно ничего не сказал? О… Ты не знаешь об этом, конечно, ведь это уже события не из твоего мира… Но ты мне ничего не сказал, так и умер, ничего не сказав. Всегда уступал мне, помогал, пытался спасти — и не сказал самого главного. Почему?       Юэ Цинъюань лишь тряс головою в ответ.       — Я не мог… Я не решался… Я не находил себе оправданий…       — Но ты сказал об этом совсем другому человеку там, в своем мире. Человеку, который не мог оценить твои слова просто потому, что это не я… Но там ты решился. О! Должно быть тот человек столь неизмеримо лучше меня, добрее меня, внимательнее меня… Он действительно до предела добр и внимателен, потому что в момент, который едва ли для него был самым легким, и когда он меньше всего мог бы думать о ком-либо, кроме себя, — он вспомнил обо мне и нашел возможность передать мне эти твои слова. Потому я захотел найти тебя. Ло Бинхэ предоставил мне пространство своего сна для встречи. Ло Бинхэ, который соединил царства демонов и людей, уничтожил хребет Цанцюн, убил тебя, отрезал мне руки и ноги, вырвал глаза и язык, а потом все вернул, чтобы повторить это снова. Ло Бинхэ, которого я ненавидел больше всего на свете. Он преодолел границу несоединимых миров и предоставил мне пространство своего сна для встречи с тобою. Потому что в моем мире ты умер — и у меня не было возможности сказать тебе о том, что я узнал правду.       — О…       На некоторое время повисло молчание. Юэ Цинъюань стоял, опустив голову и не в силах еще пережить услышанное. Потом он тревожно поднял взгляд, словно боясь, что представшее перед ним видение исчезнет, так и не дождавшись его ответа.       Но сухие тонкие почти бескровные губы Шэнь Цинцю шевельнулись, и он тихо выдохнул:       — Ци-гэ…       Юэ Цинъюань замер, еще не веря своим ушам.       — Ци-гэ… Ты правда хотел вернуться… И не смог… Мне так нужно было знать об этом…       Он сделал шаг вперед и протянул руки. Коснулся плеч Юэ Цинъюаня, и потом, наконец, порывисто прижал его к себе.       — Сяо Цзю, — прошептал тот. — Сяо Цзю, прости меня, прости меня. Прости меня за то, что я не сказал. Прости за ту боль, которую это тебе причинило…       — Ничего, — отозвался Шэнь Цинцю. — Ничего. Хорошо, что теперь я знаю. Все уже в прошлом. Ци-гэ… Мы едва ли встретимся вновь, но мы встретились теперь. Этого достаточно. Ци-гэ… Спасибо тебе. Прости…       При этих словах видение стало гаснуть. Руки, обнимавшие Юэ Цинъюаня, утратили плотность, стали прозрачными, ветер заслонил холмы, зеленоватые одежды померкли — и все разлетелось, словно обрывки тумана.