Это всё наше

Отец смотрел строго и встревожено, и было стыдно, как в детстве. Как тогда, когда они слишком заигрались в снежную войнушку и он приполз домой, весь мокрый, оледеневший и исцарапанный. Оправданий не было ни тогда, ни сейчас. Он так и отшутился — про снежную войнушку, а отец молча поставил перед ним огромную чашку с чаем и вазочку с конфетами. А затем не ушёл, сложил руки на груди и оперся о подоконник. «Витя, что же ты там так долго, утопиться решил что ли?» — Кос считал секунды и слушал, как в душе течет вода, всем своим существом ожидая, пока она остановится и Пчёлкин присоединиться к ним, на этой кухне, чтобы отцу было не с руки вот так смотреть. Этот его детский фокус Юрий Ростиславович разгадал давно: каждый раз, натворив дел, его сын тащил домой Витю, потому что никто бы не стал устраивать при нем показательную порку. И потому что Витя сидел, маленький, щуплый весь кудрявый и говорил: «спасибо, очень вкусные конфеты». И злиться не получалось вообще. Казалось, не поменялось ничего, только в этот раз снежная войнушка закончилась сбитыми костяшками, Витиным разбитым носом, оторванным рукавом бежевого плаща, истерическим переплетением пальцев в яме. Отец должен был его пожурить, отругать, но отец даже не знал, что произошло. Даже не догадывался, что вот это домашнее, кухонное «отругать» было необходимо, чтобы осознать, что они всё-таки живы. Что не оставили прежних себя в разрытой могиле. — Давно Витя к нам не заглядывал, — вздохнул отец. Космос кивнул в свою чашку — да, давно. И как он позволил себя сюда увезти? Почему кивнул, как болванчик в машине, когда Кос сказал: «поехали ко мне домой»? Понимал ли он, что «домой» — это не на пустую квартиру, где на полках не было его детских фотографий, в стакане стояла одна зубная щетка, а под зеркалом прятались порошки? Витя смотрел стеклянно — он, наверное, не думал о том, куда его везут вовсе. Журчание воды, наконец, стихло. У Космоса в голове было глухо, пьяно и устало. Не хватало сил, чтобы пошевелиться или сказать отцу хоть что-то. А потом где-то в квартире открылась дверь ванной, и послышались шаги. — Ладно, грейтесь, — отец хотел уйти, оставить их, дымящееся чашки, вазочку с конфетами и совместно вырытую могилу. — Нет, стой, — получилось резко. А потом хрипло, простужено: — попей с нами чай, пап. Почему-то он послушно сел, заглядывая в лицо пристально, так что Космос уменьшался в размерах и не мог удержать на сердце досаду, стыд и что-то ещё. «Что ты наделал, сынок?» — вопрошали бледно-голубые, стариковские глаза из-под очков. Комок подступил к горлу. Витя был на пороге в его синей рубашке. Космос считал, что никакие вещи не сидели на Пчёле так хорошо, как его, Коса, огромные рубашки, которые свисали с плеч и закрывали манжетами руки почти до сбитых костяшек. Сейчас его гость был похож на привидение, бледный, мокрый, усталый и молчаливый. Губы Витины были стянуты в полоску, сел он порывисто, уставился в свою чашку, очевидно, пытаясь понять, как он здесь оказался и что вообще теперь делать. — Голодные? — спросил папа. Он смотрел то на одного несносного замёрзшего мальчишку, то на другого. А они сидели напротив и друг на друга не смотрели совсем. Красные и распухшие пальцы Космоса, от которых он не слишком хорошо отмыл грязь не чувствовали пылающую поверхность чашки, ничего не чувствовали — только прикосновение Витиных пальцев, минувшее столько часов назад. — Нет, не голодные. Спасибо, — Кос смотрел, как обветренные и синие губы напротив улыбаются Юрию Ростиславовичу. Глаза Вити были пустые и стеклянные, Космос позволил себе в них заглянуть и почувствовал истерику, отложенную на потом. На никогда. Сашин кулак не позволил ей сегодня прорваться. Вышло грубо, красным на скуле, но по-другому Белый не умел. А Космос умел? Смог бы? Ему казалось, что внутри был спрятан какой-то механизм, отвечающий за Витю, его боль, дрожь и слезы, которых никогда даже и не было. Никогда раньше. Кос бы справился где-нибудь на сотом прикосновении губ к Витиному лицу, он это точно знал. Где-нибудь в другой жизни они уже сплелись, состыковались прямо на полу руками, ногами, дыханиями и всем своим смыслом. «Тише, Вить. Витенька. Все хорошо, веришь?» — шепталось бы ему на ухо. А Вите бы верилось. — Ты зря не заглядываешь к нам, Виктор Пчёлкин, — строго произнёс отец. В строгость он одевал слова, когда они грозились стать слишком уязвимыми, — без тебя совсем некому есть эти конфеты. Виктор Пчёлкин был не худой, не щуплый, даже не кудрявый — весь бледный и изношенный, а потом лицо его дрогнуло этой вот отложенной истерикой. Он ухватился за обертку конфеты, за хрустальную вазочку. Зашелестел фантик. — Не ел их тысячу лет, — прошептал Витя. Что-то хрустело в нём, то ли оледеневшие кости, то ли всего лишь шоколад с фундуком. Было совсем не разобрать. Кос тоже принялся хрустеть, жевался пластилин, сладость казалась тошнотворной, но он ел всё равно. — Не голодные они, конечно, — покачал головой Юрий Ростиславович. Витины пальцы скомкали фантик. — Не голодные. Просто устали очень, — повторил Кос. Чай жег пищевод и почему-то не грел. — Давайте хоть жаркое положу, — Юрий Ростиславович скрылся где-то за холодильником, в него же он что-то бубнил. Витя с Космосом столкнулись глазами, и смысл слов должен был раствориться и исчезнуть, как в хуёвой мелодраме. Как будто и не было ничего кроме их столкновения. Эти изношенные мальчишки знали, что ничего вокруг них не переставало существовать, что была эта кухня, был мерный ход часов на стене, был Юрий Ростиславович, был мир за пределами комнаты, в котором они, они двое, не значили ничего. Их столкновение было недопустимо, и состыковаться они просто не могли себе позволить. И не сталкиваться не могли тоже. Только и были у них — прямые взгляды через стол да память о том, как чувствуются Витины руки. Бесконечные грезы о том, как чувствуются его губы. — Мы, может быть, лучше спать? — устало сказал Пчёла. Папа замер с огромной кастрюлей в руках и пожал плечами. — Набегались, — Юрий Ростиславович вдруг посмотрел как-то тяжело, знающе, — что ж, идите. — Нет, — Кос покачал головой. Не хотелось быть одному в своей старой детской комнате, смотреть в потолок и позволять тишине жрать себя изнутри. Он бы скорее уснул на этом стуле, чем закрыл за собой дверь куда-нибудь сейчас. — Брось, ты же сам клюешь носом. Пошли, а то я в твоей комнате перепутаю все галстуки. «В моей комнате? Ты…», — из всех доступных спальных мест шестикомнатной квартиры Холмогоровых он даже не думал выбирать? Витя ушел, не оборачиваясь, зная наверняка, что Космоса столкнет с ним снова в дверях этой комнаты, на этой кровати, где в десять они жрали бутерброды, а в шестнадцать — водку. Сердце стучало у Коса в ушах, такое большое и внезапно живое, гоняющее кровь так интенсивно, что пальцы, потянулись к Витиному плечу. И вновь обрели чувствительность. Жажда догнать и поймать не давала Космосу мертветь годами. Пчёла чуял за спиной дыхание чудовища, которое не укусит, не прикоснется, а только согреет загривок. Юрий Ростиславович улыбнулся то ли им, то ли самому себе. — Спокойной ночи, мальчики. Раз уж легли на разных концах кровати, приходилось перетягивать одеяло, но они были готовы идти на такую жертву. Космос вообще накрылся им с головой, только глаза торчали, следили за Витей. Согреться не получалось. Пчёла свернулся в комок и почувствовал, как за спиной борются с желанием оплести его руками и заткнуть им пробоину в груди. На самом деле, чужой рот застыл где-то около прикосновения. Этого было достаточно. ...Вите приснилось, как Кос кружит секретаршу Людочку посреди нечётких очертаний какого-то праздника, целует ей руку позерским жестом и говорит: «я женюсь». А потом Вите, для Вити повторяет: «я женюсь!» Это вызывает смех, который изнутри, однако, колет. Но одно движение рукой — и Кос идёт за ним, не надо даже оборачиваться, потому что чувствуются его руки на плечах и рот где-то около шеи. «Это никогда не закончится», — Витя проснулся среди ночи с этим спокойным, ровным осознанием на сердце. Дыхание, которое только что снилось, и наяву грело ему загривок, ручища Космоса и правда сжимала плечо. «Никогда, никогда не закончится».