Это всё наше

У него дыхание ещё не выровнялось, а он уже отвернулся. Встал порывисто, едва дав себе отжить краткую эйфорию оргазма. Какая-то безымянная она протянула к нему было руку, но Витя молча ушёл в душ, понадеявшись, что её здесь уже не будет, когда он вернётся. Он крутил краны, чтобы не горячо и не холодно, думая о звонке Шмидта накануне, глядя куда-то между плиток. За режиссёром-пидором уже закрепили человечка. Хотелось, чтобы тварь, из-за которой они, считай, потеряли Фила, как можно меньше ходила по Земле. Это не была злость или жажда мести. Это был просто привычный порядок вещей, пункт в списке, напротив которого было необходимо поставить галочку. У Вити в голове этих пунктов хватало на двадцать четыре часа каждые сутки, он маниакально следил, чтобы в расписании не оставалось пустоты, как будто она сбила бы ему ритм ходьбы и затянула бы, словно в трясину. Подготовить бумаги по предстоящей сделке, купить цветы маме, поменять шторку в ванной, звякнуть Белому, порешить убийцу Фила. Для него Фил был мёртв, и даже хуже, чем мёртв — оставался здесь сердцебиением и дыханием, искусственным функционированием органов. За это и надо было мстить, а за него самого не надо было. Он-то, как ему казалось, был жив. Его мозг был здесь, за шторкой в ванной, которую надо было поменять. Витя услышал, как безымянная она открывает шкаф в прихожей и снимает с вешалки свое пальто. Кажется, оно было зеленое, как то, которое было надето на нём в тот день. Кольнуло воспоминанием — и Пчёла попытался заменить его другим, нарисовать по недавней памяти её лицо. Она была за несколькими дверьми от него, но на самом деле осталась далеко позади. Глаза были чёрные, большие, в пушистых ресницах. Брови кустистые и массивные, лицо из-за них казалось грозным. Это были совсем не те тонкие черты, которые обычно нравились Вите, но в её лице что-то неуловимо влекло и в то же время отвращало. Рожа лошадиная. Такую волосами закрывать да прятать в коленно-локтевой, чтобы не пугаться. А потом за секунду до поворачивать обратно, чтобы увидеть, как она эти брови заламывает. Нет, ничего, всё скучно и обычно. И что он хотел увидеть? Хлопнула входная дверь. Уже ничего. Он накинул на плечи халат и вдруг захотел закурить так сильно, как будто не подкуривал у большеглазой и бровастой незнакомки возле бара сколько-то там часов назад. Он даже не стал зачесывать волосы, как делал всегда после душа, оставил их пока пушиться. Босые ноги леденели о деревянный пол, в комнате было темно и только горела одна настольная лампа. Холод, тьма и красно-жёлтое пятно. За окном — снег и глухая ночь. Что-то так звало его наполнить легкие дымом, так хотело, чтобы он поджёг скорее кончик сигареты. На другом конце зажёгся чей-то чужой. Витя прислонился лбом к стеклу, прищурился и сглотнул. Сквозь хлопья снега чернела плечистая фигура, а на мгновение вспыхнувший огонь зажигалки позволил рассмотреть его лицо, грозное и кустисто-бровастое. Космос Витю не видел и думал, что его не видят тоже, потому что никак не прятал свои сомнения, топтался под домом, как идиот, зябко ежился. Сколько он там стоял? Какая это была по счёту сигарета? Витя свою скурил в три тяги. Потушил в пепельнице окурок и что-то назревшее внутри. Ноги заледенели, он шагал по полу бесцельно, хотя мог согреться в одеяле, выйдя из ванной. Пчёла момент упустил, и теперь безнадежно замёрз. Глянул в окно. Долго он там стоять будет? Захотелось то ли позвать, то ли послать нахуй прямо с одиннадцатого этажа и на весь квартал. Витя чертыхнулся и пошёл ставить чайник. Чашки достал две. Они были красные и в белый горошек, у одной край был сколот, и Витя из нее не пил. Как раз для этого и сойдёт. Синела комфорка под чайником, а свет он не включал уже как будто из принципа. Сигарету спустя он услышал шум на лестничной клетке. Медленно встал с табуретки, повёл заледеневшими плечами и снял с огня чайник. Космос уставился на него кисло и хмуро, как будто это он сейчас наблюдал на пороге нежелательного гостя. Витя шагнул в сторону, впустил это ночное и зимнее чудовище, хотел предложить чаю из сколотой кружки, но Кос поперся на кухню сам. Открыл ящик, достал бутылку водки. Витя оперся о дверной косяк и сдержал порыв дать ему по шее. Этому, думающему, что можно заваливаться в чужую квартиру посреди ночи, не снимать пальто и обуви, капать грязью и снегом. Тревожить стратегические запасы водки, отложенные на черный день. В прошлый раз Кос переспросил: «это то есть на каждый день?» Витя не нашелся, что ответить, а много бутылок спустя Космос нашел ее там же. Нужно было делать вид, что это та же бутылка, та же кухня, тот же Витя? — Ты обои переклеил? — очень, блять, важный вопрос. Лично стоял и клеил, определенно. — Ага, — пожал плечами, сел на табуретку. Отпил из сколотой чашки. — Эти лучше. — Откуда ты знаешь, не видно нихера. — Так свет включи. — Я спать собирался, — Кос окинул глазами полную пепельницу на столе и две кружки, от которых шел пар. — Чё, она была так хороша, что к чаю и не притронулись? — Витя не позволил лицу удивиться, хоть в темноте его не было видно. До него медленно доходило, что на лестнице двое грозных и бровастых встретились между собой. Теперь Космос был злой. Виднелись очертания его лица, и всё оно было какое-то нелепое: большое, грузное, в складках. Брови, нос, губы — всё не как у людей. Это вызывало неуловимое отвращение. Бутылка так и стояла нетронутая. — Чё приехал-то? — Витя прекрасно понимал, что вопрос был нежелателен (для них обоих), но его заебали недосказанности, и тяжёлые Космосовы взгляды. Они теперь были на презрительно яростные, будто бы весь яд выплакался в тот день, а мучительно виноватые. «Ну, и чего ты хочешь? Простить тебя, потрепать за ухом, как тупую псину, которая вся грязная и в снегу приползла всё же домой? Или пустить пулю в лоб, как ты просил тогда?» Они же порешали всё в тот же день, когда нажрались и валялись на полу втроём. Сашка вон общался с ним, как прежде. И всё действительно было как прежде, Витя бы действительно в это поверил, если бы не нарочитая, несвойственная Белому мягкость, которая отдавала виной. Ничего больше не напоминало о том дне. Только эта мягкость. Только чёрные лица его друзей, которые он увидел, когда Шмидт и братва ввели его в офис. Только боли под рёбрами, от которых просыпаешься по ночам. Только пустота между пунктами плана. Только Космос. В нем было так много этой вины, что хотелось вытолкать за двери и придвинуть стулом — для верности. Хотелось не ловить его черноту и гнилость, потому что она была чужая, принадлежащая другому. Мама говорила Вите: «когда кто-то приносит тебе подарок, а ты его не принимаешь, он твой или его?» Его. «Когда он приносит тебе оскорбления, снег, грязь и вину, они твои или...» Витя закурил. Света не было совсем, только огонек сигареты, а лицо Космоса он смог бы вообразить в точности, даже если бы закрыл глаза. Даже если бы много лет Космоса не видел. — Так приехал зачем? Бухать? Так чего ждёшь? — выдохнул дымом. А Кос только выдал уёбищно-нежное: — Вить, — он всегда цеплял его этим рыболовным крючком имени под ребра, когда не знал, что сказать. Когда знал, но не мог облечь в слова, потому что это было невыносимо. Пчёла прекрасно понимал, в какие именно моменты ничего, кроме этого «Вить» и не произносится. Оно звучало глубоко, нежно, как будто через рот выдыхались боль, тоска и кусок бессмертной души. Это было привычно и предсказуемо. Витя вёлся всё равно. Он тяжело вздохнул, достал сигарету из пачки, сунул Косу куда-то в большие и нелепые губы. Подкупил. Механические действия были как пункты плана, они не позволяли провалиться в пустоту. Космос смотрел неотрывно, было тяжело и неуютно. — Жить тяжело и неуютно, — прошептал зачем-то Витя. — Зато уютно умирать, — дымом в лицо. Кос дышал в него стихами и сожалениями. — Сомнительно, — Пчёла хмыкнул, — страшно было пиздец. А я ведь даже не умер, — он бросил это, будто спасательный круг. Сам завел разговор. «Ну, где та продуманная у моего подъезда речь?» А он молчал. Рука зашевелилась на столе, накрыла Витины оледеневшие пальцы, была какая-то вся родная и горячая. Большая, как Космос. — Холодно? — Нет, — он просто не чувствовал часть тела, но знал, что одно «да» закончилось бы слишком близко, закончилось бы у Космоса на широкой груди, его большими руками на коже. Они позволили себе представить, как легко падает на пол Витин халат и как сам Витя легко умещается в объятиях. Космос закрыл глаза, а под ними всё равно были неуложенные кудри, круглые глаза, кукольный нос, сигаретный рот. Извечный порыв укутать Витю в бесконечные и неуклюжие руки. Извечный порыв, который не истлел за столько лет. Тянулось и рвалось. Пчёла плюнул вопросом: — Ты бы стрелял в меня? В безоружного, насмерть. Я ведь в глаза бы тебе смотрел, как сейчас, — и он правда смотрел. Не прятался, не вырывал руки, не вырывал общее прошлое, плохую и невыносимо дорогую память. Ничего не хотелось забыть: ни драки, ни пьянки, ни ускользающие прикосновения. Витя только что обнимал его в подсобке у математички, только что сидел в салоне Линкольна, только что смотрел на него, спящего и голого. Только что видел коленопреклоненного и плачущего. «Стреляй в меня, брат!» — Я бы тебя убил, — отрезал Космос. Он руку не дал отнять. Схватил намертво, пальцы переплел. И они оба продолжили мысленно: «тебя, а потом себя». Не нужно было этого вслух. Витя ответил на сказанное и несказанное: — Я бы тоже, — спрятал часть лица чашкой. Космос его слишком хотел целовать. Эта жажда, поруганная и затоптанная, была жива в нем, как никогда. У него к Вите вечно — то тяга, то жажда. То медленно нарывало, то стремительно полыхало. Хотелось — во все дни, времена года, во все ссоры и составы в крови. Только не получалось. — То есть ты меня простил? Вить, — рыболовный крючок имени больно зудел под рёбрами, вспарывая грудину, доставая отложенную тоску и проёбанную юность. Все те годы просыпались, будто песок. — Ты сам себя не простил, — Пчёла поднялся на ноги попытался уйти от прикосновения — не вышло. Глыба ринулась к нему, склонилась. Потом позерским жестом из прошлой жизни поцеловала костяшки пальцев. Они были грубые, крупные совсем не девичьи, и запястье не грозилось лопнуть в руке. Космос видел, как расширились Витины зрачки, как он резко выдохнул и не сделал ничего, когда в его неуложенные волосы зарылись чужие руки. Губами Кос прижался к его виску. И вот тогда его оттолкнули. Далеко, больно, в стену. Витя тяжело дышал и не мог, видимо, решить, какими именно словами послать лучшего друга нахер. Выбрал самые безразлично-жестокие: — Я, пожалуй, спать, — и больше ничего. Стало ясно, что вырвавшееся из космического пространства Пчёлу не удивляло. Оно даже не было постыдным и возмутительным — потому что никакого гнева или праведного ужаса на лице у Вити не наблюдалось. Просто он был сейчас невообразимо далеко. Просто всё это было даже более неприемлемым, чем втроём, с одной женщиной между ними, не замечая ее, сплетаясь руками и глядя — только друг в друга. Космос сполз по стене, думая: «какое лицемерие. Какое ебаное лицемерие». Вдруг стало пугающе очевидно, что между ними никогда ничего не случится. Он почувствовал, что Витя замер сердцем где-то в дверном проёме, не в силах понять, что же его держит. Что-то всё еще держало. — Тебе дать пижаму или как?