Пока цветы не разлучат нас..

Удивительно, насколько естественно звучала эта песня, и как легко Венти перебирал струны лиры, чтобы сыграть песню, которую он сам слышал раньше, в одном из своих снов. Он не до конца помнит, что в нем произошло, но, по крайней мере, он помнил мелодию. *** — Ты в порядке? — услышал Стар от самого себя. Он помнит луну той ночью, полную и сияющую, и она, казалось, отражала свет от Алатуса, но он все еще не мог видеть его лица. — Я в порядке. — Что-то не похоже. — Что ты имеешь в виду? Я нигде не ранен, не так ли? — Ты выглядишь…несчастным. Алатус усмехнулся. — Смотря с какой стороны взглянуть. — Я прошу прощения за то, что на этот раз сильно опоздал, правда! — Венти надул губы. — На этот раз у меня действительно были причины. Прости меня, пожалуйста, Ала-а-а-атус~» — Чтобы загладить свою вину, я сыграю тебе песню! — Но ты играешь мне песни каждый день- Сяо был перебит мелодией, сыгранной на лире, которую Барбатос достал неизвестно когда. И он сыграл еще одну. Алатус затих и просто слушал. Больше никаких споров или протестов, только присутствие Барбатоса. Единственными звуками, которые исходили от него после этого, были успокаивающие звуки дыхания, когда Венти играл в ночи. *** Это было все, что Венти помнил из своего сна. И не успел он опомниться, как его руки замерли на лире. Песня закончилась. Трое детей и бабушка Цзы просто уставились на него. — И ты сказал, что никогда не умел играть на лире, лжец! — Сю Нин фыркнул, прежде чем его спутники разразились хихиканьем. — Это было прекрасно, Венти! — радостно воскликнул Джиу. — Сыграй еще, сыграй еще! — Дети, Венти пора идти. Давайте больше не будем его задерживать. — К счастью, бабушка Цзы пришла на помощь бедному мальчику. — О-о-о-оу… — Все трое застонали, надув губы. — Ты когда-нибудь вернешься к нам в гости? — тихо спросила Лин Син. Венти прикусил губу, не желая лгать троим детям. Он не хотел давать им ложную надежду, и правда заключалась в том, что он, вероятно, никогда не вернется. — Наверное, нет, — вздохнул Венти, присаживаясь на корточки, чтобы посмотреть на детей на уровне глаз. И прежде чем они успели возразить, он быстро протянул руки. — Еще одно последнее объятие? Все они торжественно кивнули, и Джиу показалось, что он вот-вот заплачет. — Но если я смогу, я вернусь, хорошо? — Венти не может не добавить, когда вокруг глаз бедного мальчика начала собираться вода. — Хорошо! — Все они воскликнули. После того, как все прощания, объятия были переданы всей по деревне, Венти ушел, взяв корзину бабушки Цзы и лиру. Он будет скучать по ним. *** В тот день все шло не так, как надо. Это были просто раздражающие мелочи, он обычно забывал об этом через некоторое время. Но в тот конкретный день все, кажется, идет не так. Утром Сяо пролил свой миндальный тофу. И он был совершенно нетронутым и не был съеден Сяо, когда он его пролил. А потом, когда он вернулся в свою комнату, он обнаружил, что белье, которое он повесил у окна, упало до самой земли вниз. Затем эти мелочи в течение дня накапливались, пока Сяо не был полностью убежден, что тот день был днем невезения. Даже… Венти не пришел к нему домой, как обещал. Сяо ждал всю ночь, но он так и не пришел. И поэтому он поднялся и ушел, ушел, чтобы заняться своими долгожданными обязанностями, с тяжелым чувством разочарования и раздражения, все это давило на него. Когда он дрался, убийства больше не казались легкими. Не было обычного отвлечения, которое приходило с каждым убийством, трепета, когда проливалась кровь. Звуков его копья, пронзающего тела каждого хиличурла, было недостаточно, чтобы сдержать его раздражение. Вместо этого оно подпитывало его негативные чувства. Обычный мягкий гул битвы становился громким шумом в его ушах, а его разложение росло. Хиличурл бросился на него, и он развернулся, чтобы вонзить острие своего копья в его сердце, затем быстро вытащил его, когда снова повернулся, чтобы сбить биту, целящуюся ему в голову. Затем он безжалостно разорвал бедного хиличурла на части и оставил его изломанное тело на земле. Еще один… подумал Сяо. Всего должно было быть 5, но…где был последний? Внезапно знакомый голос крикнул: — АЛАТУС, ЗА ТОБОЙ! Он резко обернулся. Венти. Но вместо того, чтобы увидеть невысокого отважного барда, он столкнулся лицом к лицу с хиличурлом, которого он искал, и попытался поднять свое копье, чтобы зарезать его, но бита, которой хиличурл махал в его сторону, сначала ударила его в челюсть, заставив Сяо отшатнуться назад, прямо в мягкое тело, которое излучало тепло и пахло одуванчиками. — Венти? — прошептал он и обернулся, чтобы увидеть, как его глаза цвета морской волны смотрят на него. — Что ты делаешь на болоте Дихуа? Он не ответил, а вместо этого завизжал: — ЭЙ, ПОВЕРНИСЬ! — Он почувствовал, как Венти схватил его за рубашку и быстро залез за спину. Сяо бросил взгляд, чтобы увидеть, как хиличурл бросился на них обоих, и легко прикончил его. — Фух, — облегченно вздохнул бард. — ты в порядке? Сяо хотел сердито посмотреть на мальчика за то, что он не пришел раньше, за то, что заставил его чувствовать себя ужасно сегодня, не удостоив его своим присутствием, но обнаружил, что не может этого сделать. Теперь, когда он был здесь, казалось, что все, что не давало ему покоя с утра, исчезло и растворилось в ничто. Все закончилось тем, что Венти попросил у него прощения и сказал, что загладит свою вину. — Я сыграю тебе песню! — Ты играешь мне песни каждый божий день… Венти продолжал игнорировать его и достал свою лиру, чтобы поиграть. Когда он сыграл первую ноту, Сяо не знал почему, но он просто остановился как вкопанный и посмотрел на барда. Он наблюдал, как его тонкие пальцы бегали по струнам, перебирая их одну за другой, каждая из которых издавала разные звуки, но создавала прекрасную мелодию, которая привлекла его внимание, в отличие от всех других песен, которые он слышал. Он до сих пор помнит эту мелодию. Может быть, дело было в обстановке этого места, в мягком лунном свете, танцующем над Венти, освещающем его, или, может быть, в том, как распущенные пряди его волос танцевали под музыку на ветру. Может быть…дело было в самой музыке… Потом он вспомнил. Если бы он закрыл глаза, то вспомнил бы первый день их встречи, день, когда Венти сочинил эту песню для звезд, висящих над гостиницей Ваншу. В тот день, когда Сяо впервые услышал, как он поет, в тот день, когда- Песня оборвалась. Сяо в замешательстве открыл глаза. Происходило ли это в его памяти? Венти исчез. Он исчез с того места, на котором стоял минуту назад. На его месте был пустой гнозис, а трава была мокрой от крови Венти. *** — Нет-! — Сяо яростно забился под одеяло, затем на мгновение замер, поняв, что все это был сон. Но это не значит, что это было не по-настоящему. Он вернулся в гостиницу Ваншу, в безопасности. Это не значит, что Венти тоже. Он медленно сел, борясь с этими мыслями. Он уставился на одеяла и на то, что сделал. Лепестки — нет, теперь целые цветы, разбросанные по одеялу, в оттенках белого, розового и красного, цветы, в которых он мог узнать сесилию. Первоначальное свежее, чистое одеяло теперь было мокрым и пропитанным кровью — его кровью — и от него исходил металлический запах, смешивающийся с запахом цветов. Он вздохнул. Ничего не оставалось, как вздохнуть. Со дня смерти Венти прошло целых три месяца. Сяо лежал на кровати, его глаза смотрели в потолок гостиницы Ваншу. Так было с тех пор, как он ушел. Четыре безмолвные стены комнаты заперли его в ловушке, позволяя ему утонуть в своей меланхолии. Болезнь Ханахаки, болезнь цветов, как все ее называли, становилась все хуже и хуже с каждым прошедшим днем. Он ничего не делал, чтобы остановить это. Он не хочет ничего делать. Когда это осознание обрушилось на него, он ничего не почувствовал. Ни боли, ни жалости к себе, ни печали. Это был простой факт, факт, который он принял. Если Венти уже покинул мир, почему бы миру не забрать Сяо тоже? Он мог бы присоединиться к нему, и, возможно, его дни не были бы такими мучительными. Каждое мгновение бодрствования было напоминанием о том, что Венти не было рядом, напоминанием о том, какой унылой и пустой была его предыдущая и нынешняя жизнь без барда. Не было никакой музыки, которая отвлекала бы его, никакого жужжания, пения или назойливого присутствия, которое могло бы пробудить его к пониманию смысла жизни. Была только тишина, его комната и он один. Жизнь больше не имела для него смысла. Этого не было с очень давних пор. Единственное, что поддерживало его спустя годы после того, как Барбатос забыл о нем, — это тот факт, что, по крайней мере, он был жив и счастлив, и ему не пришлось умирать ради Сяо. Это было его единственное стремление жить дальше. Конечно, еще он был обязан продолжать служить Рексу Ляпису, но теперь он потерял и то, и другое. После того, как Чжун Ли на время освободил его от обязанностей, а Венти ушел, первые яркие цвета, которые он нашел, уже снова стали серыми. Это было несправедливо, но Сяо должен был знать, что с таким огромным кармическим долгом и таким испорченным существом, как он, которое испытывает острые ощущения от убийства, не могло и никогда не будет счастливого конца, и поэтому он Сяо должен был надеяться на него. Он этого не заслуживает. Он вспомнил, что в течение первых нескольких недель он снова и снова срывался в уединении своей комнаты. Всякий раз, когда он бросал взгляд на одинокую лиру на столе. Всякий раз, когда он вспоминает о пустом гнозисе в своей руке. Всякий раз, когда тишина становилась для него невыносимой и все, что он хотел слышать, — это его голос. Затем слезы высохли. Однажды он проснулся и обнаружил, что больше не может плакать. Он чувствовал оцепенение по отношению к миру, к своему окружению и ко времени. Каждый отдельный звук был непонятным гудением в его ушах, и он отступил от общества и человеческих контактов. Он просыпался и спал, просыпался и спал, независимо от времени. Адепты не нуждались в человеческих потребности, поэтому, конечно, он мог спокойно злоупотреблять этим. Но каждый раз, когда он засыпает, ему снится Венти. Он мечтал о том, чтобы быть с Венти, в далеком или близком прошлом, когда они были вместе. По крайней мере, это всегда были счастливые воспоминания, которые он помнил. Но финал всегда был один и тот же. Концом всегда была та лужа крови на траве и тот пустой гнозис на земле. Концовкой всегда было пробуждение к миру без него, и либо выкашливание лепестков и цветов, либо кровавая сцена прямо на его кровати. Это всегда было и всегда будет одним и тем же. Они были правы. Прошлое было чем-то, что он не мог изменить. *** — Прошлое — это то, что ты не можешь изменить — тихо сказал Бай Чжу адепту, сидящему напротив него. Белая змея, любимица Бай Чжу, лежала, свернувшись калачиком, у него на шее и спала. В любом случае все было к лучшему, так как Чан Шен выплюнула бы больше оскорблений, чем полезных советов. Сяо не знает, как он сюда попал, но он знал, что именно Верр Голдет привела его сюда. Очевидно, Верр Голдет пришла проведать его как раз вовремя, чтобы увидеть, как он задыхается от лепестков, которые, казалось, не могли выбраться, и следующее, что он помнил, это то, что он проснулся в комнате врача, Верр Голдет и врач возвышались над ним. Глаза хозяйки постоялого двора были обеспокоены, в то время как глаза Бай Чжу были полны жалости. — В то время как у большинства моих пациентов Ханахаки был небольшой шанс на то, что их любовь будет взаимна, у тебя его нет — сказал он без колебаний. Никакой паузы, чтобы Сяо мог обдумать, что он собирался сказать дальше. Это был факт, факт, от которого Сяо не может убежать. — Я советую тебе сделать операцию, — продолжил Бай Чжу. — Ты же знаешь, что нет смысла держаться за прошлое, верно? Венти… — Он сглотнул. — …мертв. Ты не можешь этого изменить. Но что ты можешь изменить, так это то, что ты продолжишь жить для него, чтобы память о нем жила в тебе. Разве не так? Но в чем смысл? Сяо хотел сказать. Какой смысл, если я больше не буду любить его? Какой смысл, если я хирургическим путем удалю его из своего сердца? Мои воспоминания о нем…больше не были бы правильными. Бай Чжу, казалось, заметил его колебания и нежелание. — Ты не делал операцию много лет назад, и хотя ты подавлял ее, это не значит, что ее там нет. Ты на последней стадии, адепт Сяо. Рано или поздно тебе придется его удалить. — Пожалуйста, подумай об этом. Ты нам все еще нужен. Ли Юэ все еще нуждается в тебе. — Мужчина вздохнул. Сяо ничего не ответил. Ему подвинул листок бумаги через стол. — Я записал некоторые методы, которые ты можешь использовать, чтобы продлить свою жизнь. Прими это сейчас. Возвращайся, если захочешь сделать операцию. Сяо кивнул, пробормотав «спасибо», затем взял бумагу и ушел. Бумага все еще лежала в его ящике, нетронутая и непрочитанная. *** Сяо хотел снова заснуть, не обращать внимания на беспорядок, который он устроил на кровати, и снова погрузиться в сны, независимо от того, насколько мучительными были все заключительные сцены. По крайней мере, в них содержался Венти, в отличие от его реальной жизни. Но вскоре он услышал мелодию, доносившуюся из его окна, приятную мелодию, до боли знакомую, но неузнаваемую. Это был звук игры на флейте, а насколько он знал, жители гостиницы Ваншу не играют на флейте. Венти. Эта мысль была единственной вещью, которая снова и снова звучала в его голове, когда он сбросил одеяла и распахнул свою дверь, пробегая весь путь вниз и игнорируя крики людей, когда он протискивался мимо них. — Сяо? — Он услышал, как хозяйка Ваншу в замешательстве окликнула его, когда он пробегал мимо нее, но не обратил на нее внимания. Он должен добраться до того человека, который играл на флейте. Он должен. Хоть это и была песня, которую он никогда не слышал раньше, но он мог распознать навыки, которые были вложены в игру, и никто никогда не обладал музыкальными способностями Венти. Его навыки были потусторонними, божественными и никто, никто, никогда не сможет сравниться с ним. Только когда он достиг последних ступеней гостиницы Ваншу, он замер. Что он делал? Почему он просто прибежал сюда на звук флейты? К этому времени ноты, которые он первоначально слышал, уже унесло ветром, и все вернулось к той же старой, пустой, гудящей тишине. Это не мог быть Венти. Он видел, как тот умер. Он видел, как тот пересек грань между жизнью и смертью. Почему он вообще позволил себе надеяться? Сяо прерывисто вздохнул и прислонился к деревянному столбу рядом с ним, нуждаясь в чем-то, что поддержало бы его. Ему хотелось смеяться над собой, над своей глупостью, и ему хотелось плакать, плакать и просто принять все, сокрушив всю оставшуюся надежду в своем сердце, перестать цепляться. Но он не может. Он не может. Сказать себе, что он мертв. Оцепенение было лучше, чем сокрушительное горе, через которое он прошел, и он не может представить, что снова пройдет через это. И поэтому он ничего не сделал. Он просто оставался там, ни о чем не думая, ни о чем не заботясь. Он не знал, сколько прошло времени, но, наконец, оттолкнулся от столба и направился к выходу из помещения гостиницы Ваншу. Он не хотел возвращаться и отвечать на вопросы Верр Голдет — беспокойство и жалость, что она постоянно проявляет к нему каждый раз, когда он ее видит, было слишком больно. Может быть, небольшая прогулка по Ли Юэ поможет. *** Один шаг. Два шага. Три шага. Еще один шаг. Сяо просто позволил своим ногам нести его куда угодно, на самом деле не имея в виду пункт назначения. Постоянное движение, по крайней мере, отвлекало его от всего остального, что было у него на уме, угрожая завладеть его мыслями, если он остановится и задумается на секунду. И поэтому он этого не сделал. Он просто шел и шел, пока его ноги не начали болеть, но ему было все равно. Когда он, наконец, обратил внимание на свое окружение, он обнаружил, что идет к точке, где пейзаж становился все меньше и меньше вокруг него, края уступали место пространству и смерти внизу. Это был обрыв. Он прикрыл глаза, позволяя себе подходить все ближе и ближе к краю, к концу, и почувствовал, как сильные ветры проносятся вокруг него, громко свистя ему в ухо. И вскоре он понял, что свистел не только ветер. Это была определенная нота, исходящая от инструмента, который он мог мгновенно распознать. Флейта. Сяо остановился и открыл глаза. Он стоял там, застывший и потрясенный до глубины души, наблюдая, как мальчик сидит на краю обрыва с прекрасной флейтой в руке, мелодичная песня достигает его ушей. Там сидела похожая на человека фигура, спиной к адепту, и его очень знакомые косы развевались на ветру, музыка флейты была той, которую он слышал раньше. Это было так знакомо, так больно слышать это. Звезды над головой, казалось, танцевали со звуками, издаваемыми инструментом, и Сяо просто почувствовал, как цветы в его сердце шевелятся в знак признания песни. Первая песня. У него были галлюцинации? Неужели он наконец-то умирает вместе с цветами? Неужели смерть просто хотела дать ему последний сильный укол боли и тоски, прежде чем он уйдет? Прежде чем он сможет присоединиться к человеку, которого любил? Песня шевелила лепестки, вынуждая их расти и подниматься вместе с воспоминаниями, которые захлестывали его, душили. Ощущение, с которым он научился мириться за последние несколько месяцев. Он схватился за горло от недостатка кислорода, поступившего в легкие. Ты не делал операцию много лет назад, и хотя ты подавлял ее, это не значит, что ее там нет. Он вспомнил слова Бай Чжу. Ты на последней стадии, адепт Сяо. Рано или поздно тебе придется его удалить. Никогда. Только в тот день, когда я умру. Теперь он кашлял, и мелодия мгновенно оборвалась, когда ужасные звуки, сотрясавшие его тело, стали громче. Нет…продолжай… Он хотел сказать. Если он собирался умереть, он, по крайней мере, должен был услышать конец этой песни. Но последней ноты не было слышно, когда Сяо наконец отключился.