Конец дороги

      Брент спускался всё глубже и глубже во тьму, и сперва в этой тьме ничего не было — действительно ничего — кроме, пожалуй, осознания спуска. Время, пространство — исчезли. Спуск не был связан ни с тем, ни с другим. Противоречие — движение вне пространства и времени — как-то очень изящно увязывалось, словно змеи, обвивающие Кадуцей. Одиночество и страх покинули его, осталось только чувство: глубже, ниже. Это было даже по-своему уютно. Могила или утроба — какая разница? Невозможно родиться обратно, как невозможно умереть вспять. Рождается он или умирает?       — Ты умираешь, братец, — словно в ответ на его сомнения раздался голос совсем рядом, и Брент понял, что всё это время был не один, нет; пространство — теперь это определённо можно было назвать так — было заполнено тенями, настолько плотно, что эту плотность легко было спутать с тьмой. Тени, от крошечных до гигантских, одновременно были невероятно тесно прижаты друг к другу и вместе с тем являлись проницаемыми, беспрепятственно нарушая зыбкие границы своих соседей и позволяя делать то же самое с собой. Как только он мог решить, что находится в пустоте? И этот голос…       — Лайонел?       — Верно, братец! — Тот же весёлый тон, какой Брент запомнил при своей жизни. Он вспомнил светлую, точно летний день, улыбку и голубые глаза — и в тот же миг Лайонел возник перед ним, яркий и едва ли не светящийся.       — Ты… ты тоже умираешь? — нерешительно спросил Брент. Лайонел рассмеялся:       — Братишка… я никогда не прекращал этого делать!       Странное это было ощущение: стоило хоть чуть-чуть расслабиться, потерять фокусировку, как Лайонел начинал бледнеть и меняться, возвращаясь, впрочем, всё к тому же яркому и жизнерадостному виду, какой Брент лелеял в своих мечтах. «Это мой луч внимания, — понял Брент. — Он его освещает».       — Ты здесь один?       Лайонел фыркнул и развёл руками:       — А что, похоже на то?       В одно мгновение десятки лиц развернулись к Бренту, словно подсолнухи — Кэнди, Кара, Рита, Эмили, Норма, Пола, «Вспышка», Эрика, Талинда, другая Эмили, Лупита, Дайана, Энни, Стэнни, мама, о Господи, как давно он не видел маму, и ещё кто-то, и ещё, словно гибриды уже знакомых образов, словно уходящие в бесконечные зеркальные коридоры отражения.       — Как вас много!       Лица улыбались и подмигивали, вторя Лайонелу, копируя его мимику. Вместо тьмы и пустоты Брент оказался в плотной толпе, где были все, кого он любил и кто…       …кто был мёртв. Мужчина рядом, такой же высокий, светловолосый и голубоглазый, как сам Брент и его братья, и Стэнни — кто он? Какие знакомые губы и скулы, классический прямой нос и твёрдый подбородок…       — Отец? — Мужчина кивнул, продолжая улыбаться, его острые зубы сияли как снег на горных вершинах.       — Видишь, братец, сколько нас! — Лайонел оказался уже с другой стороны, а, может быть, всё просто перевернулось. Брент только и мог, что переводить взгляд с одного лица на другое, и каждый раз, когда он касался кого-то своим вниманием, этот образ словно вспыхивал ярче и казался чище и прекраснее, чем был при…       …жизни.       — Отец… — пробормотал Брент. Он был бы рад молчать, но ему хотелось сказать хоть что-то, потому что в тот раз они так и не поговорили. — Я помню… ты был другим…       Мужчина с острыми зубами улыбнулся чуть шире. Потом присел на корточки, оказавшись теперь на одном уровне с Брентом (потому что сам Брент то ли уменьшился в росте, то ли стал намного моложе по возрасту).       — Мы никогда не бываем другими, сын. — Он протянул руку (кажется, пальцы были чуть длиннее, чем надо) и погладил Брента по волосам. — Мы всегда всё те же.       — И мы всегда ждём, — шепнул, хихикнув, Лайонел прямо ему в ухо.       — Чего ждёте?       — Тебя, братец, сын, любимый! — на разные голоса, словно шелест листвы, прокатившийся одновременно во все стороны, отозвались лица.       — Ждём во тьме, — продолжал шептать Лайонел уже прямо в ухе, а, может быть, в самой голове у Брента. — Ждём во тьме…       — Ждём, ждём! — откликнулись эхом лица, подмигивая и улыбаясь, трепеща, словно флажки на ветру — одна сторона с намалёванными глазами, носом и ртом, вторая — угольно-чёрная, поглощающая свет.       — Но… но ведь я здесь… я с вами…       — С нами, но не наш, — сказал отец, вставая и отходя в сторону, и тут же оказываясь невероятно далеко, как и все прочие.       — Не наш, не наш, — зашелестели лица, разлетаясь кто куда, отворачиваясь от него, скрываясь за камуфляжной чернотой.       — Но мы ждём, — шепнул голос в голове, непонятно, кому принадлежавший, и тоже исчез.       Брент снова остался один. Вдали мерцало чьё-то уменьшившееся до размеров точки лицо, всё не отворачиваясь, словно путеводная звезда, и Брент решил направиться к нему, хотя никак не мог определить, кому оно принадлежит. Кто-то из тех кого он любил? (Любил ли он своего отца? Видимо, всё-таки любил…) Или, может быть, из тех, кто его ждёт?       Он не то чтобы шёл или плыл, но всё же каким-то образом передвигался благодаря силе намерения; во всяком случае, точно так же, как до того он обнаружил себя окружённым призраками, так теперь вдруг оказался посреди сумеречного леса с высокими, уходящими далеко вверх стволами деревьев. Мерцающая точка превратилась в рассеянный лунный свет. Теперь Брент уже определённо шёл по чему-то мягко пружинящему — мху, может быть, или прелым опавшим листьям — выглядящему, словно сгустки черноты с едва фосфоресцирующими очертаниями, удерживать взгляд на них было нелегко, и поэтому Брент больше смотрел вперёд и по сторонам. Лес незаметно менялся, становясь всё более дремучим и непроходимым. Прежде гладкие и прямые, стволы покрывались наростами и трещинами, избороздившими их кору, словно глубокие морщины кожу старика, искривлялись, словно в странном танце, корчились и как будто слегка пульсировали. Спускающиеся сверху мхи напоминали седые бороды, с ними переплетались лианы и воздушные корни, то тут, то там можно было видеть острый сук, оставшийся от сломанной ветви, заросшее мхом и паутиной дупло, пятна слабо светящегося лишайника. Брент продолжал шагать с прежней скоростью, отводя ветви рукой и обходя изогнутые стволы. Сам не помня, как, он оказался на поляне. Высоко в небе светила полная луна. От поляны отходило несколько дорог, теряющихся во тьме между деревьями. А посередине сидела ведьма. Лица её было не разглядеть — оно терялась в тени ночи и падающих на лоб длинных спутанных волосах, напоминавших чёрную паутину. Одета ведьма была в лохмотья, оставляющие открытыми костлявые ключицы и худые, с дряблой кожей, плечи; длинная юбка прикрывала скрещенные по-турецки ноги, в провисающем подоле лежало что-то белое. Длинными ловкими пальцами ведьма отрывала от этого белого куски, подносила ко рту, хватала узкими, испачканными тёмным губами, двигала челюстями и проглатывала, так и не прожевав толком. Брент приблизился, вовремя разглядев, что ведьма сидит на краю тёмной ямы. Ещё шаг — и он бы свалился вниз (куда именно вниз?). Видя, что он остановился, ведьма захихикала, погрозила ему грязным пальцем и произнесла, шамкая по-старушечьи губами:       — Красивый молодец, яму разглядел! А, может, и полакомиться хочешь?       Она оторвала ещё один кусок от того, что лежало у неё между коленей, и протянула Бренту над ямой.       — Славное мяско!       В ладони старухи Брент увидел младенческую ступню.       — Бери, бери, не стесняйся! Там внизу полно таких! Только и ждут, чтобы быть съеденными…       Сильнейший голод пронзил всё существо Брента, когда он разглядел крохотные пальчики и мягкую пяточку на протянутой ладони. Что-то было в этом куске такое, что наводило на мысли не о живых существах, а об искусно приготовленном лакомстве, ступня выглядела невинно сахарной, не связанной с каким-либо телом. Брент проглотил набежавшую слюну, и ведьма захихикала ещё громче и противней.       — Бери, бери, красавушка! С них не убудет, их внизу мно-о-о-ого!       С трудом оторвав взгляд от протянутой ладони, Брент посмотрел по сторонам — дороги всё так же расходились кривыми лучами от полянки, и всё так же терялись в темноте — а потом отвёл ведьмину руку и прыгнул в яму.       Вслед ему неслось ставшее воистину адским хихиканье, вой и улюлюканье, эхо искажало слова и наслаивало их в единый невнятный поток, а Брент всё летел и никак не мог достичь дна.       Он падал долго; то летел сквозь пустоту, то ощущал, как вокруг бьются тёмные крылья Ночи; Брент потерял всякое представление о направлении своего падения, порой ему казалось, что, напротив, он взмывает всё выше и выше — но нечему было ни подтвердить, ни опровергнуть его догадки, поскольку не было никаких ориентиров — только то нарастающий, то ослабевающий гул вокруг и темнота. Должно быть, это продолжалось многие годы, но в какой-то момент Брент понял, что отчасти его чувства говорили ему правду, и сейчас он действительно летит, скользя по ветру на огромных крыльях, и небо чуть посветлело, а внизу видны острые горные вершины. Это тоже продолжалось долго — годы, столетия, тысячелетия, — так долго, что он почти забыл, кто он таков, и слился с холодным воздухом и мчащейся Ночью, потеряв свои очертания, если они вообще существовали когда-то. Горы сменились холмами, а те — сумеречными пустошами, и внезапно взгляд существа, которое когда-то носило имя «Брент» в очереди других имён, привлекла крошечная золотисто-алая точка внизу, далёкий огонёк — костёр или фонарь, или просто свеча — он так настойчиво выделялся на фоне мрачного пространства, что «Брент» устремился к нему, спускаясь всё ниже по спирали, как гигантская птица с шёлковыми крыльями или, быть может, нетопырь. Несколько мгновений — и он уже на земле, снова обескрыленный, но земля эта холодная, такая холодная! Промёрзшая до самых своих земных костей и твёрдая, как камень. Манящая точка — это лишь одинокий уголёк, с малую пичужку размером, и словно бы дышащий — вот он расширился, вот сжался… «Брент» протянул руку (сгусток тьмы неясных вытянутых очертаний), чтобы попробовать, идёт ли от него жар, и тут же отдёрнул её: да ведь это же сердце! Живое, бьющееся сердце, наполненное скрытым светом, как маленькое солнце. Он снова протянул руку (уже больше похожую на то, что обычно обозначается этим словом), теперь намного медленнее, и очень аккуратно приблизил её к сердцу. Ощутил тепло, тут же согревшее пальцы (у него снова были пальцы!), более того, от пальцев тепло пошло по руке дальше, проникая во все закоулки его тела и обозначая их — а ведь он даже дотронуться не успел! — и то, что так долго было скрыто от самого «Брента» — его очертания, его форма — вдруг определилось и вспыхнуло, жар прокатился сверху вниз и снизу вверх, рождая звериный рык, который, вырвавшись из глотки едва не опалил губы и разорвался над головой таким ярким фейерверком, что «Брент» на некоторое время ослеп.       А потом сообразил, что кто-то кричит. Кто-то кроме него самого.