Чудеса случаются, а случайности - неслучайны ( новогодняя сказка)

      Он отпил кофе и передернулся – кофе оказался холодным и горьким. За стеклом медленно, осторожно, падал снег. Зима так и не стала обычной зимой – снег, как ни старался, не смог засыпать все, что хотел – слишком редкими были снежинки.        Снегопад, казавшийся плотным вчерашней ночью, оказался коротким и двор за окном выглядел неуютно. Снег лежал местами, выдутый за ночь ветром и прошлогодняя трава неопрятными, рыжими, замерзшими клочьями выглядывала из-под чистых, белых, рыхлых подобий сугробов.       Утро незаметно обратилось в день, но он этого не заметил – часть этого времени Андрей потратил на то, чтобы сегодняшний вечер оказался идеальным.       …Это утро оказалось самым странным из всех, что он помнил за всю свою жизнь. Проснулся он резко – настолько, что подскочил в постели, Андрей никогда, за всю свою жизнь, не видел в снах кошмаров, но этот сон был именно таким. Он не видел Соню, но знал, что все это связано с ней.       Сначала пришло беспокойство. Не были ни картинки, ни сюжета, но это ощущение – острого, гнетущего беспокойства наполняло этот сон целиком. Он знал, что должен что-то сделать и знал, что не успевает – это отвратительное чувство выворачивало душу наизнанку и в мозгу, лихорадочно пытавшемся найти и не находящего решения, рождалась злость. Он словно бежал куда-то, не зная цели. Это осознание делало бег бессмысленным, но останавливаться было нельзя – где-то там, на финише, которого не было, было что-то настолько важное, что останавливаться было нельзя – немыслимо.        Картинки возникали, бессмысленно, несвязно и хаотично, сменяя друг друга, словно мелькая в окне электрички, свет сменялся мраком и наоборот, быстро, мгновенно и из этого мрака, чистыми, светлыми пятнами, возникало разное : смущенное личико, глядящее мимо, тонкие пальцы, нервно утопленные в мягкую шерсть, темная, высокая фигура под фонарем, глянцевые, веером рассыпающиеся под пальцами, фото, огромная, черная, рогатая тень, странный треножник, заляпанный краской, белый, сияющий светом, букет в маленькой, пузатой вазе, желтые, кошачьи глаза – всего было много и с каждой секундой светлого становилось все меньше. Беспокойство росло, решение так и не приходило, сумрак стал гуще, плотнее, черная тень выступила вперед и из мрака ярко сверкнули горящие злобой оранжевые глаза с вертикальными провалами зрачков…       Сон словно пролетел снова, от начала до конца и звук, знакомый, спасительный звук из другого, живого мира, привел в чувство.       Перед глазами еще горел жуткий, полный ненависти взгляд мерзкой твари, рассудок еще пытался оценить то, что видел, но тело сработало автоматически – пальцы вытянули из-под подушки забытый сотовый.       Номер был незнаком. Андрей тряхнул головой, осознав себя, сидящим на самом краю постели и принял звонок. - Андрей Сергеевич? – прозвучал совершенно незнакомый мужской голос и губы в ответ шевельнулись, как чужие, проговорив одно, короткое «да». - Это Павел Павлович Кац, Григорий Александрович объяснил мне суть, но…Я смогу с вами встретиться, но не в клинике, поймите меня правильно, вы для Софии никто, как я понял, поэтому…могут возникнуть нежелательные сложности. Сделаем так, вы подойдите в понедельник, к пяти, я выйду и мы…пройдемся. Там, на крыльце, у центрального входа, в углу табличка, стойте там и я вас найду.       Андрей слушал, не перебивая. Он понятия не имел, о каких сложностях шла речь, и не сразу понял, кто звонит. Имя Святцева прозвучало незнакомо, но к концу монолога уточнять стало незачем – стало понятно, кто это. Человек по ту сторону ждал ответа, и он ответил, сипло и задушено: - Да, я понял. Спасибо. - Замечательно…Вы не волнуйтесь, все не так плохо, как кажется, а…простите мне мое любопытство…Как обстоят дела у Григория Саныча?       На этот вопрос ответа у него не было, и ответил он, как смог, хотя звучало это отвратно: - Я объясню все при встрече, хорошо? - Да, да, конечно…Тогда договорились, в пять у центрального входа. До встречи, Андрей Сергеевич.       Разговор с Кацем внес определенность в действиях на завтра, но вызвал вопрос, который нужно было решить сегодня, немедленно. Онколог спросил о Гришкином самочувствии и Андрей по тону понял, что тот и мысли не допускал, что он, Андрей Сергеевич Сычев не в курсе того, что происходит с его другом.       Сотовый опустился в карман наспех натянутых джинсов, и Андрей выбросил из головы мысли о кошмаре – ему было о чем подумать, кроме собственных снов. Вопрос, заданный доктором так и вертелся в сознании и мысли полетели в другом направлении.       Они тесно дружили в школе, часто встречались после, но потом, позже, у всех началась своя суетливая жизнь и встречи случались чаще всего по поводам. Поводы к встречам бывали разные, и каждый из их четверки всегда был рад сообщить о важных вещах, однако проблемами никто из них делиться не любил. Возможно, что именно поэтому они и дружили – четверо, немного странных, но чем-то похожих друг на друга, людей.       Со Святцевым в этой новой, суетливой жизни Андрей встречался чаще других, с ним они были похожи во всем, кроме одного – Андрей не любил шумные компании. Святцев же всегда отличался неуемной коммуникабельностью и тяге к развлечениям.       Ему везло – Гришке Святцеву – он первый из всей четверки встретил девушку своей мечты, первый женился, у него первого из всех родился ребенок и все, что Андрей помнил из встреч с друзьями, было связано с Гришкой. Даже девушку, которая когда-то показалась ему воплощением мечты, он встретил на Гришкиной свадьбе.       Мысли оборвались - эту историю Андрей вспоминать не любил – он тогда очень долго пребывал в состоянии эйфории, слишком долго. Когда розовые очки разбились, действительность ударила настолько больно, что он очень долго приходил в себя, а когда пришел – стал другим. По времени эта личная драма совпала с трудностями в бизнесе и иногда, он задумывался о том, что жизнь все же не была с ним слишком жестока – новые заботы словно отодвинули душевную боль и помогли справиться.       После этой истории он стал жестче, циничнее и решил, что доверять в этой жизни можно только самым близким, проверенным людям. Женщины в этот круг доверенных лиц входить перестали, а жизнь, словно нарочно, подкинула подтверждение правильности решения – Гришка Святцев развелся. Такого не ожидал никто и только потом, когда Святцев оказался в его кухне, Андрей до конца узнал детали этой драмы. Ничего сверхъестественного не произошло, все было до омерзения банально и гадко. Святцев сутками пропадал в клинике и Юля, внезапно начала предъявлять претензии. Со временем это обернулось скандалами и объяснений такому Гришка не видел, им не было объяснений, это было непохоже на мягкую, добрую, веселую Юлю.       Объяснение оказалось простым и мерзким – Святцев отправился в командировку, вылет из-за непогоды перенесли на утро и он отправился домой, предвкушая удовольствие – Юля в последние дни вела себя, как раньше, Антошку еще пару дней назад забрали родители и возвращался он в приподнятом настроении, совершенно не опечалившись отменой вылета.       Тогда он Андрею не позвонил. Он не позвонил никому. Позвонил он через три месяца и на предложение встретиться согласился моментально. Гриша приехал и не сразу, выслушав все восторги друга относительно развития конторы, высказался о своем.       С тех пор они стали встречаться чаще, и Андрей заметил в Гришке перемены – они стали похожи. Святцев вернулся к прежней жизни, по выходным зависая в клубах, но по отношению к женщинам принял его сторону.       В последний раз Андрей видел Святцева около трех месяцев назад и сейчас, вспоминая эту, последнюю встречу, не мог понять – знал ли тогда Гришка о том, что болен или нет.       Пальцы скользнули по пустой тарелке, звонко пристукнув кончиками ногтей, и Андрей уставился на собственную руку – размышляя о больном, он не почти не заметил, как сходил в душ, привел себя в порядок и прикончил завтрак.        Взгляд скользнул к запястью, и Андрей неторопливо поднялся и прикурил, глядя на круговерть за окном – снег полетел гуще и ветер разносил его целыми охапками, сдувая с веток и сбрасывая вниз. Мягкий, пушистый, снег ложился вокруг, но не успевал улечься удобнее – ветер свирепо набрасывался понизу и сгонял тонкий, легкий слой в тощие, рыхлых холмики, обнажая серый, сухой асфальт.       По спине пробежал озноб – на улице, как и на душе, было зябко. Гришка знал – эта мысль не принесла облегчения и Андрей, мрачно глядя на сюрреалистичную картину за окном, прикурил снова. Он знал, что прав, но эта правда была горькой – тогда он не смог понять. Он был слишком занят собой и своими переживаниями, а Гришка не стал портить ему картину мира. Это было его любимое выражение. Святцев добавлял его ко всему, о чем рассказывал, причем, было абсолютно безразлично, смешное ли было повествование или грустное. – « Вот такая картина мира» - философски заключал он и смешное становилось смешнее, а трагическое – трагичнее.       Тогда он позволил себе лишь пожаловаться на то, что Юля не дает видеться с Антоном. Она не делала это злобно, напоказ, но делала планомерно – всякий раз, как Гришка собирался заехать, у Антона оказывались срочные, неотложные дела. Андрей тогда посочувствовал и даже предложил позвонить Юле и попытаться с ней переговорить, но Святцев отказался, засобирался домой и, уже в прихожей, скорее не ему, а себе, произнес, уже открыв дверь: - Просто хотелось, чтобы он помнил хорошее.       Эта фраза тогда не показалась значимой, и только теперь Андрей понял ее до конца - Святцев все знал.       Горечь словно ощущалась физически и, затушив окурок, Андрей понял, почему – он совершенно не заметил, как выкурил три сигареты подряд. От осознания собственной эгоистичности, было тошно. Тошнота, словно отозвавшись на мысль, горечью разлилась во рту и Андрей, глотая ледяную воду прямо из-под крана, закрыл глаза, ощущая, как мелкие, холодные брызги, летят в лицо и стараясь не думать – слишком много жуткого навалилось внезапно и страшно.       Сотовый бодро запел на столе древнюю песенку о ландышах и этот обыденный звук, отчего-то показался диким. В голове было пусто – мозг, словно внезапно устал размышлять, вспоминать и искать решения.       По ту сторону сети было тихо, и Андрей сам не понял, как с губ уже слетело нечто короткое и до странности хриплое: - Мам…       Слово слетело, но остальное не прозвучало – он не знал, что сказать, говорить не хотелось вовсе. Пальцы прошлись по лбу, словно заставляя работать то, что было там, внутри и Андрей сел, привалившись к стене и подобрав ноги на перекладинку высокого, барного стула. - Андрюш…Что случилось? – послышался, наконец, мамин обеспокоенный тон, и он собрался и ответил, отдернув руку – пальцы не помогли мыслить яснее, не уняли тупую боль в виске, он не знал, как сказать маме о том, что происходит и решение вылетело в словах: - Все нормально, я просто…поздно встал… - Папа к тебе поехал, скоро будет, наверное, я и позвонила…предупредить…мало ли… - Зачем? – он спросил о цели визита и тотчас понял, что спросил зря – мама могла понять это короткое слово совсем не так, как нужно, но что-то объяснять упрямо не хотелось. Зубы сцепились так, что стало больно, но он терпеливо ждал, ждал, сам не зная, чего. - Ну…ты же его знаешь…Мы тут вещи разбирали, альбом твой старый нашли, шахматы, еще что-то, он и собрался…- мама говорила заискивающим, мягким тоном.       Он знал этот тон – она вечно пыталась их с отцом примирить, сохраняя хрупкое равновесие и иногда, ей это удавалось. В детстве он был благодарен, но позже это начало раздражать – Андрей начал злиться на отца, злиться на то, что тот вынуждал их жить в этом странном состоянии – перманентной холодной войны.       Иногда ему хотелось все бросить и сбежать, останавливало одно – он не мог бросить мать. Она была слабой, вечно чего-то боящейся и парадокс всей этой ситуации состоял в том, что она любила отца. Андрей не мог понять за что и почему, от этого непонимания злился еще сильнее и ушел из дома, как только представился случай, объяснив свое житье в общежитии тем, что не успевает готовиться к лекциям. Мама, как водится, поверила – на дорогу, действительно, уходило почти два часа, а отец оказался неожиданно рад, но по своему. « Жизни хлебнет, глядишь, поумнеет» - эту фразу он тогда услышал случайно и понял, что решение было верным.       Как ни странно, с тех пор отношения с отцом начали выравниваться. Андрей бывал дома редко и в один из выходных заметил, что его отсутствие повлияло благотворно – родители, казалось, были счастливы. Это открытие тогда довольно больно ударило – получалось, что он, Андрей, был неким лишним, вечно раздражающим фактором и вместе с его уходом, ушли и разногласия.       Тогда он был другим и при первой же встрече с друзьями пожаловался – держать эту больную обиду в себе, было невыносимо. Саня и Пашка тут же начали излагать позитивные прописные истины и только Святцев, когда они вдвоем вышли покурить, высказался на удивление серьезно: - Ты просто прими это, Андрюха, как данность. Нифига с этим не сделаешь, только нервы потреплешь, забей и все. Взгляни, как парни говорят, позитивно…мать, говоришь, в порядке, ну и все…всякое бывает. Ты-то у нас вон какой…все нормально будет. Собой займись.       Он тогда выслушал этот, удивительный для Гришки монолог молча, но запомнил надолго. - Мало ли…- вспомнился мамин потерянный тон и Андрей усмехнулся, поразившись, насколько вышло зло. Он знал, что она этим хотела сказать – в свои редкие визиты отец не отказывал себе в удовольствии лишний раз попенять сыну и поводы находились всегда – крошки на столе, немытая посуда, брошенные возле полки ботинки или оставленная с вечера книга, в которой, по мнению отца, была « одна муть».       Сейчас, оглядев кухню, Андрей видел множество поводов для множества придирок, но ему было все равно. Все равно, невзирая даже на то, что он знал – по приезде отец все свое неудовольствие непременно выплеснет вовне – на мать.       Злость пришла снова и снова смешала мысли – сейчас ему нужно было заниматься совсем другим, он должен был понять, что и как следует делать с этой, новой бедой, но вместо этого скоро должна была явиться неожиданная и неприятная помеха.       Звонок заверещал так, словно его насиловали и, захлебнувшись собственным криком, заверещал снова. Злость никуда не ушла, зубы скрипнули, и Андрей вихрем вылетел в коридор, снова не понимая себя – ему уже не хотелось холодной войны, злость искала выход и какие-то мысли о прошлом и настоящем, путаясь и мешаясь, колко рвались наружу. - Зима пришла, мать ее…- отец вошел, с порога сунув ему в руки спортивную сумку, и этим жестом отодвинув подальше от себя.       Андрей отступил, не спуская взгляда и внезапно, отец показался ему чужим. Чужим, ненужным человеком. - Чайник поставь – усмехнулся отец, вешая пальто и Андрей, бросив сумку, вернулся в кухню, грохнув чайник на газ. Он сам вздрогнул от этого жесткого, гулкого звука и напряжение отозвалось болью не только в челюсти – развернутые плечи задеревенели. Он встряхнулся, как пес, всем телом и злость ушла, унялась вместе с напряжением.       Размышлять над тем, что это было, он не стал, но чувство было новое – некая спокойная, безразличная пустота и уже не глядя по сторонам, он спокойно подошел к окну и закурил. Четкие, словно на марше, шаги он слышал, но оборачиваться не стал. - Ого…я смотрю тут…- позади что-то звякало, отец, не обращая на него внимания, хозяйничал – Сливки общества отдыхать изволили… - Какие сливки, ты о чем? – Андрей обернулся и уселся на край подоконника – это, новое чувство, ему нравилось. Не было ничего, что бывало прежде – ни беспокойства, ни легкого страха, ни неловкости - ничего, что бывало обычно – ему просто было все равно.       Отец сидел за стойкой, грея руки о кружку с любопытством оглядываясь вокруг, но молчал. Он не ответил на вопрос. Он словно не слышал и по мере того, как его взгляд скользил по окружающему пространству, лицо темнело.       Андрей отвел взгляд и отвернулся к стеклу – за окном что-то поменялось. Снег уже не летел рваными, сухими охапками, его не было вовсе и ветер, уже не настолько свирепый, аккуратно выдувал белые остатки с веток старой березы. - Что за отчество такое…ишь ты… - послышалось позади, и Андрей обернулся, обернулся настолько резко, что в шее что-то больно хрустнуло: - Ты что-то имеешь против? Это, хриплое, слетело с губ, и голос показался чужим. - Нет…с чего ты взял? Просто…удивился…- послышалось в ответ, и Андрей замер, не понимая – прозвучало это незнакомо.        Он уже приготовился к обороне и точно знал, как прозвучал собственный вопрос – быстро и злобно. Тихий, неуверенный тон в ответ обескуражил, он в два шага оказался у стола и календарик с желтым стикером мгновенно оказался в пальцах. - Ты…чего такой дерганый? – послышалось не менее странное, но уже уверенное и Андрей, опустившись на стул, ответил, не спуская взгляд с маленького желтого стикера: - Все нормально. - С бизнесом не заладилось или… - Чего ты хочешь?! – Андрей вскинул взгляд и посмотрел в лицо напротив.        Глаза, так похожие на собственные, о цвете которых мама всегда говорила с благоговением, не мигая, смотрели в глаза и отец отвел взгляд первым. Это было чем-то из ряда вон. Как бы он ни старался, Андрей всегда, при подобных обстоятельствах отводил взгляд первым и слушая удовлетворенное кряканье при этом, понимал, что теория Гришки верна. Это понимание заставляло отрешиться и забыть.       Сейчас происходило что-то странное, но думать об этом было отчего-то лень. Безразличие, явившееся в душу минутами ранее, вызывало какое-то не менее странное спокойствие, и мысль возникла одна – У меня совсем нет времени.       Мысль была короткой, деловитой и объясняла все – с этого утра ему стало абсолютно без разницы, что и как подумает этот, сидящий напротив, человек и лучшее, что он мог сейчас сделать, это уйти. Андрей хотел его ухода. Его присутствие тяготило, но не так, как это было когда-то.       Когда-то он был вечно обеспокоен тем, во что могут вылиться подобные визиты, сейчас он был обеспокоен другим – ему просто хотелось, чтобы у него было время, время на принятие решений и время для действий. Этот визит был просто лишним – препятствием, не несущим ни угрозы, ни эмоциональных потерь. - Ну…на нет и суда нет.- Отец проговорил это, не глядя, в стол, поднялся и вышел.       Андрей не сдвинулся с места и только, когда хлопнула дверь, поднялся, подступил к окну и закурил, сильно затянулся, закашлялся и когда взглянул вниз, высокая, плотная фигура уже двигалась к арке. Отец шел неторопливо, втянув голову в кожаном кепи в плечи, и Андрей едва не поперхнулся – фигура остановилась и обернулась.       Он не стал отступать, отец прекрасно видел его в окне и махнул рукой. Жест выглядел до нелепости странным, человек словно делал что-то незнакомое, неловкое, такое, какого никогда не делал и вид всего этого вызвал не менее странное – в душе не шевельнулось ничего, кроме удивления. Человек во дворе на мгновение замер, запрокинув лицо, и отвернулся, шагнув в тень арки. Выражения его лица Андрей разглядеть не мог и разбираться в собственных ощущениях не хотел – окурок скрючился в пепельнице уродливой, крошащейся кляксой и, возвращаясь назад, в светлое, теплое нутро кухни, Андрей почувствовал облегчение – это утро словно подвело черту.        Он устал. Устал соответствовать ожиданиям, которых дать не мог, устал чувствовать себя ущербным и устал угодничать. Все это не давало ничего, кроме неприятия себя и ощущения бега по кругу. Теперь этот никчемный бег закончился. Святцев был прав тогда, много лет назад, но он, Андрей еще долгие годы не мог понять одной простой вещи – нельзя заслужить любовь. Мысли вернулись к тому, на чем прервались и Андрей понял, что нужно делать. Он не знал одного – хочет ли Гришка видеть его и хочет ли он сам, сегодня, видеть Гришку, но он точно знал, кого тот увидеть должен и был уверен, что этим людям Святцев о себе не сказал.       Номер телефона пришлось искать долго. Старый номер не отвечал, по старому адресу жили чужие люди и когда он сообразил позвонить, кому надо, прошло добрых полчаса. Все оказалось так, как он предполагал – Юля была не в курсе. Он коротко изложил ей суть, удивляясь, насколько бесстрастно это вышло, но когда в трубке послышалось тихое – Да, конечно, ты заедешь сам, когда? – едва не выругался в ответ.        Ее реакция снова породила злость, и он едва сдержался, чтобы в грубой форме не спросить, почему она так упиралась, когда с Гришкой было все в порядке…       Горький вкус холодного кофе неожиданно взбодрил, и взгляд метнулся к запястью – на размышления и ненужный анализ собственных ощущений ушло время, но это не обеспокоило. Андрей был уверен в том, что все делает правильно, другого выхода из создавшегося положения просто не было и сейчас в душе появилось некое подобие уверенности – порядок действий четко разложился в голове. Он прикинул время в пути и следующая мысль, оказалась самой светлой за все утро - сейчас он, наконец- таки, мог заняться тем, чем планировал вчера, до всей этой дикой истории с Гришкой - у него было время на создание собственных планов. ***       Она не могла проснуться. Что-то беспокоило, что-то, что создавало физический дискомфорт, но вместе с тем и с душой также происходило нечто невообразимое – ощущения сменялись, быстро, противоположно друг другу и уже это рождало нечто физическое – возникала боль.       Все это словно пришло откуда-то извне и не принадлежало ей, оно принадлежало кому-то другому, но очень близкому, тому, кто был дорог настолько, что его боль и злость, неуверенность и пустота проявлялась болью в висках и частым, больным стуком сердца.       Воздуха на самом деле не хватало, он, словно исчез и тогда пришел страх – собственный, реальный. Губы хватали пустоту и мозг, сделав последнюю, жесткую попытку, ударил словом – Проснись!       Глаза открылись мгновенно, и воздух ворвался в легкие, больно и жестко. Она вздохнула, хрипло, со свистом и осознала себя в этом мире. В комнате было тихо, тепло и пусто. Сердце колотилось быстро и больно, но сознание вернулось, и взгляд скользнул вокруг.       Картинка странно дрожала, перепрыгивая скачками, но дышать стало легче. Все приходило в норму, медленно и плавно. Сначала ушел стук в висках, потом сердце начало стучать ровнее и с последним судорожным вздохом, боль ушла.       Соня сидела в постели, вцепившись пальцами в складку одеяла и пытаясь понять, что это было. Это не было сном и не было явью. Она не видела и не помнила ни единой картинки, но знала, чьи ощущения сейчас так жутко пролетели внутри. У нее не было этому логического объяснения, но образ худого, большеглазого лица с длинными, черными ресницами возник мгновенно и уже не ушел. Где-то там, в светлом, снежном городе ему было плохо, плохо настолько, что она почувствовала это физически. - Почему я не взяла номер…- это вылетело хрипло, вслух и Соня обессилено опустилась на мягкую, теплую постель.        Сейчас это, то, что она сказала вслух, казалось трагедией. Что могло произойти с ним такого, что эти жуткие ощущения явились к ней, она не знала, но факт того, что узнать ничего невозможно, просто убивал душу.       Она не знала о нем ничего – ни отчества, ни фамилии, ни места работы – ничего, что могло бы помочь. Она знала его всего несколько часов, но это время не имело никакого значения – Артема она знала очень долго и никогда не думала, что он окажется тем, кем оказался.       Эти странные мысли пролетали быстро и желание сделать хоть что-то, пересилило здравый смысл – пальцы вытянули из-под подушки телефон. Буквы плясали перед глазами, пальцы путались в шрифте, но набрали нужное – Андрей, реклама, модельное агентство. Вздохнув поглубже, Соня добавила город и район – судя по их первой встрече, спешил он куда-то очень недалеко.       Строчек выскочило много, неожиданно много и когда взгляд добрался до третьей, сердце снова больно стукнуло – она узнала его. Это казалось нереальной, фантастической удачей, но думать еще и об этом, она просто не могла. Сайт оказался стильным, симпатичным и толковым, что было редкостью для сайтов подобного рода – это она знала по опыту.       Девушка из кафе оказалась права – Андрей имел отношение к рекламному бизнесу, но почему она задала странный вопрос о моделях, было неясно – это агентство не занималось модельным бизнесом. На визитке фирмы висела общая фотография сотрудников и, судя по их количеству, миллионером Андрей точно не был. Эта мысль вызвала облегчение – почему, было непонятно, но оно было явным. Фото, видимо, было сделано несколько лет назад – Андрей на нем выглядел совсем иначе, чем она помнила, и не производил впечатления большого начальника, он стоял чуть в стороне от центра, чуть позади рядом стоящих людей и улыбался. Улыбался он тоже – чуть, но делал это искренне, это было очевидно.       Экран погас, и Соня испуганно подскочила на месте, но ничего не исчезло – телефон просто впал в сонный режим. Андрей все также мягко улыбался ей, и она улыбнулась в ответ, взглянув на время.       Крохотные белые цифры в уголке экрана отсчитывали минуты и беспокойство, вызванное странным явлением, названия которого у нее не было – ушло. Она не знала, что хотела увидеть, забравшись в сеть, но то, что увидела, почему-то успокоило, и мысль пришла тоже спокойная и теплая – пора вставать. До назначенного времени оставалось два часа.        Сегодня она проспала все – завтрак, поход в супермаркет и свой запланированный утренний визит в хоспис. Она не обещала Кирюше, что придет в воскресенье, она просто решила это для себя, но сейчас она была рада тому, что не озвучила свое желание – обмануть его она не могла. Как странно, теперь я могу…- мысли о Кирилле вернули ее к еще одной странности, и она взглянула на руки – пальцы были в краске. Пальцы, ладони, ребро ладони- все было заляпано разноцветными пятнами, и сотовый осторожно опустился на подушку. Нужно было встать, привести себя в порядок и сделать еще много нужного и неотложного, так много, что мысли на мгновение разбежались.       Соня откинула одеяло и подошла к окну. Взгляд только вскользь прошелся по картине, лаково светящейся в дневном свете и пальцы легко коснулись нежных, белых лепестков – букетик в пузатой вазе выглядел так, словно не был букетом. Цветы, хрупкие, нежные, сияли непорочной чистотой, и Соня взяла в руки вазу.       Пальцы скользнули по гладкому бочку и глаза закрылись – теперь лепестки ощущались на лице – мягкие, прохладные и запах, тонкий, непонятный, ни с чем несравнимый запах весны, наполнил душу светом. - Ты встала уже, малышка, как ты, детка? – мама проговорила это тихо, но взволнованно, и Соня ответила, не открывая глаз, улыбаясь неясно, чему: – Не знаю, хорошо…мам, мне нужно спросить…бывает так, что чувствуешь, когда…с кем-то происходит нехорошее? Вопрос вылетел сам, спонтанно и руки на плечах дрогнули: - Что…ты о чем, ты как себя чувствуешь?       Мама беспокоилась, и это беспокойство она тоже почувствовала. Свет ушел, но осталось тепло и, опустив чудо в пузатом горшочке на подоконник, Соня обернулась и моментально уткнулась в мамину шею: - Все хорошо, мам, ты даже не представляешь, насколько, правда. - Да? Я…рада…Пойдем кофе пить, что ты там о беспокойстве… *** - Вы снова здесь? Вы буквально воспринимаете… - А вы снова подглядываете. Вам не стыдно…так издеваться над бедной девочкой? - Издеваться?! вы о чем? У вас проблемы со слухом? Я, кажется, ясно дал понять, что вмешиваться это против всех правил…вы просто монстром меня считаете… - Простите, я…неправа… - Значит так…Пришел ответ из департамента, ответ на ваш рапорт. С понедельника вы работаете у меня и коли уж вы здесь…давайте-ка я обрисую вам, что, как, зачем и почему…чтобы больше не возникало…недоразумений. - Вы…успокойтесь пожалуйста, я…на самом деле не хотела обидеть… - Ну да…Вот нравится мне все это…Не хотелось бы этого говорить, но скажу…Вы очень похожи на них…Впрочем…Извинения приняты, давайте начнем все с чистого листа. Итак…Под нашей юрисдикцией…По пунктам – выбор персоналий, разработка стратегии, метеоусловия, еще кое что о чем я расскажу позже и контроль, да, да, контроль, милая моя… - Давайте выпьем чаю… - Что?! - Чаю, чаю…у вас все нормально с сердцем? Вы меня..пугаете.. - Вот с сердцем у меня как раз все нормально…что бы вы там ни воображали…Давайте… - Вот, это уже лучше…Я только спросить хотела, а вот это, то, что было сейчас, это…вы об этом знали заранее? - Ну разумеется нет. Хотя что-то такое предполагал…художники…они люди особенные и вот такое странное…встречается довольно часто, но и это здесь к лучшему. Вы же видели нашего…героя…они подходят друг другу, как…две половинки арбуза. - Вы снова шутите…Объясните мне, как работает это ваше…изобретение, я никак не могу понять. Я думала оно способно показать только внешнее, но…получается, что и чувства, мысли…и эта ее жалость…это меня пугает, честно… - Вы будете смеяться, но эта вещь…Когда я разработал эту штуку, я хотел ровно того же, о чем вы вначале, но…получился вот такой побочный эффект…с передачей ощущений, я сам не понял, почему. - Вы…откровенны, я верю. - И это к лучшему…есть, конечно, минус…иногда очень хочется взглянуть и на позитивное, но…я давлю это в себе, это… - Могу себе представить, вы правы, это…неблагородно… - Забавное словцо, надо запомнить, а чай хорош…только сахару маловато… - Маловато?! Вы…любите сладкое? - Вам не кажется, что мы слегка…отвлеклись? Итак, о главном…вы запишите, запишите, потом прочтете…на сон грядущий. А насчет девочки…я думаю, мы напрасно беспокоимся, она найдет выход…они найдут… - Мы? - А я сказал мы? Записывайте, пункт первый. А что вы там, о жалости?