Чудеса случаются, а случайности - неслучайны ( новогодняя сказка)

- Почему вы вчера вернулись? - И вам доброе утро…Не знаю, это…Я сама себе не могу объяснить, какое-то смутное беспокойство, но разве… - Нет, нет, все хорошо, вы вовремя…оказались рядом, это…было непросто и я даже поначалу не понял, что вы вернулись…а ваш уход… - Вы слишком остро воспринимаете все…это. - Да и это странно, наверное, старею. - У вас дурная привычка вечно перебивать, я хотела сказать, что вам неплохо бы отдохнуть, вы давно не были в отпуске? И эти ваши шуточки… - Я не помню. Честно. Наверное, давно, но сейчас для этого точно не время, нужно закончить стратегию. - Да, конечно…Вы уже занимались ими сегодня? - Я смотрю, вы решили миновать гардероб? В чем дело? И вы так и не ответили мне, куда вчера исчезли, вышли через черный ход или…задумались? А сегодня опоздали… - Просто решила, что так удобнее и быстрее, а сегодня…просто зашла в кондитерскую и принесла еще кое-что…на всякий случай. - Ого, это…интересно…все у вас…просто… - Вам не кажется, что здесь стоит навести порядок? - Нет, не кажется. Здесь все лежит там, где нужно! - Ну да, я помню, вы что-то говорили про хаос…это об этом? - Нет, не об этом. - А вы… - А вам не кажется, что вы задаете слишком много вопросов? Мы здесь работаем…на минуточку…Идите сюда, я введу вас в курс событий. *** - Сюда, Андрей Сергеич? – прогудело слева и Андрей взглянул вперед – авто осторожно, словно крадучись, выруливало на небольшую стоянку для сотрудников. - Больше никуда не ткнуться, надеюсь, по шее не получим.       Это, последнее, Семеныч произнес уверенно, и Андрей выдохнул – это путешествие по забитому пробками городу вымотало душу. Он поднял воротник, выскочил наружу и прищурился – в лицо полетел холодный, белый ворох.       Серые, затоптанные снегом ступени Андрей пролетел, не считая, и остановился уже под козырьком, стряхивая снег и оглядываясь.       На широком, длинном крыльце клиники он оказался не один – прямо у входа о чем-то оживленно говорили две пожилые дамы. Видимо, они встретились здесь, на входе и Андрей, шагая мимо, уловил обрывок разговора. - К новому году обещают выписать, все тянут что-то, непонятно… - Им виднее, слава богу, что все обошлось. - Ремиссия это называется, а по мне так хоть как ни назови, но вот чувствую – все, ушло и больше не вернется. - Дай-то бог…        Прислушиваться Андрей не стал. На душе и без этого было муторно и этот, весьма понятный разговор уверенности не добавил. Здесь, на пороге этого огромного, серого здания, начиналась иная жизнь – жизнь, о которой он никогда не задумывался и не имел ни малейшего понятия.       Он прошел мимо курящих мужиков в синих, толстых, фирменных куртках и долетел до угла. В углу скромно притулилась круглая металлическая урна и над ней, на стене, висела табличка, по смыслу противоположная тому, чем эта урна была набита.       Взгляд скользнул по белому, засыпанному снегом, двору и Андрей прикурил, подступив ближе к стене – здесь не доставал ни ветер, ни снег. - Андрей Сергеич, вы здесь надолго, наверное, я тогда отъеду от греха, мне тут недалеко…- Семеныч сбился и Андрей обернулся: - Конечно, здесь неплохой выбор подарков, я понимаю…Да я и сам могу вернуться… - Нет, я приеду через час, непорядок это. Удачи. – неожиданно быстро проговорил Семеныч и также быстро отправился туда, откуда пришел.       Андрей прекрасно понимал, куда отправился его личный шофер и понимал, почему он вел себя таким образом.       Восемь лет назад этот человек достался ему в наследство. Андрей пришел в контору за два года до этого странного зигзага судьбы и тогда, ему показалось диким, что у хозяина крохотного рекламного бюро, штатом в десять человек, имеется личный шофер.        В те времена дела в этом странном месте шли ни хорошо, ни плохо, но его, Андрея Сычева, тогда это волновало мало – ему нужна была работа, здесь платили неплохую зарплату, люди в большинстве своем были заняты делом и чудачества хозяина воспринимали с юмором. Через полгода Андрей многое понял и об этом человеке и о том, почему контора жестко застряла на уровне ниже среднего – Федор Савельевич       Чесноков был трусоват. Этот человек панически боялся всего и вся – визитов налоговой, пожарных, электриков и боялся новых проектов. Он намеренно занимался мелочью и отказывался от большего. Среди сотрудников ходили слухи о том, что когда-то, в середине девяностых, с Чесноковым произошла трагическая история, связанная с потерей компаньона и семьей, но Андрей не любил сплетни и в разговорах об этом участия не принимал.       Он с головой ушел в работу и незаметно для себя приобрел среди коллег авторитет и вес. Он не делал этого намеренно, все выходило как-то само по себе – он искал контракты, раздавал поручения исходя из возможностей и опыта окружающих людей и со временем контора медленно, но верно выползла со дна и поднялась уровнем выше.       Они не делали ничего сверхъестественного, но и не брались, за что попало, как это бывало раньше. Ему был интересен сам процесс, остальным был интересен результат, а поскольку контракты поднялись на уровень выше, оплата этих контрактов оказалась соответствующей. Андрей не задумывался, к чему в итоге приведет его инициативность, он просто ощущал азарт от того, что делал, но однажды четко понял одно – здесь ему стало тесно.       По странному стечению обстоятельств эта мысль явилась ему накануне того судьбоносного дня, когда человек с именем и отчеством как будто из прошлого века, вызвал его к себе и сделал предложение, от которого Андрей не смог отказаться. - Не могу я здесь, тошно, да ты и сам видишь, не мое это, не хочу. – этими словами Чесноков закончил излагать предложение и у Андрея тогда не нашлось слов, настолько все это казалось фантастическим и нереальным.       Документы подписали в течение часа. Оказалось, Федор Савельевич был не так прост, и это решение не пришло спонтанно – он все продумал, оценил, взвесил и решился. Все это произошло настолько стремительно и неожиданно, что до сих пор Андрей ощущал неловкость – он очень мало мог тогда что-то сказать в ответ.       Чесноков ушел и больше не вернулся. Андрей взял кредит, с которым они в кризис влетели в большие неприятности, но смогли не сломаться. С тех пор штат вырос до полусотни человек. За бюро, превратившемся в агентство закрепилась репутация обязательной и креативной и увидеть Федора Савельевича Андрею довелось только раз – через три года он сам узнал, куда уехал бывший босс, сделавший ему баснословно ценный подарок. Он поехал сам, один, всю дорогу думая о том, что и как будет говорить, если все окажется не слишком хорошо, но он ошибся.       В деревне, к которой вела узкая, покрытая щербатым асфальтом, проселочная дорога, он встретил совершенно иного Чеснокова.       Андрей провел там полдня и за эти полдня успел пережить целую гамму эмоций. Уезжал он под вечер, и впечатлений от этой встречи ему хватило на все три часа пути до города. Человека, которого он помнил – не существовало. Тот Федор Савельевич Чесноков – пожилой, ссутулившийся, с потухшим, вечно загнанным взглядом исчез и вместо него оказался энергичный, полный планов и надежд, довольный собой и жизнью, крепкий деревенский мужик.       Андрей так и не понял, что именно и каким образом организовал в этой деревне бывший начальник, но демонстрация конюшен, техники и людей – впечатлило.        Судя по наличию в доме дамы средних лет, и с этой стороной жизни у Федора Савельевича все сложилось отлично и, уже подъезжая к городу, Андрей понял причину всей этой сказочной метаморфозы – человек оказался на своем месте. Зачем ему в той, другой жизни, был нужен личный шофер, было неведомо, но увольнять Семеныча было просто нельзя – жить без баранки в руках этот человек не мог, и устроиться в этой жизни заново, в силу возраста, ему было бы нереально.       Он остался в конторе, хотя обязанности пришлось поменять, но тот был этому словно бы и рад – теперь у него прибавилось подопечных, но работой он был загружен по горло. К Андрею шофер относился с трепетом, он знал это и чувствовал, первое время это ощущение доставляло неловкость, но со временем Андрей привык – он понял, что говорить на эту тему с Семенычем бессмысленно и незачем, он не поменяется.       Он понял это пять лет назад – тогда они в кои-то веки решили встретиться всей « бандой» и отметить день окончания школы. Вечер закончился дома у Пашки Реброва и Семеныч не только развез всех по домам, но и уложил спать. Наутро Андрею было дико неловко, но шофер, ни словом, ни обмолвился о вчерашнем инциденте и с тех пор друзья вечно, при каждом удобном случае, старались беззлобно подколоть, упоминая « личного кучера».       Сейчас этот кучер резво для своих лет удалился из виду, и Андрей понимал, почему. Он уже пожалел о том, что случилось утром, но отмотать время назад, было невозможно. Семеныч считал все – адрес, вывеску, выражение его лица и Андрей знал, что лезть в душу он точно не станет, но ощущение все едино было неприятным – он привык решать свои проблемы в одиночестве.       Это утро, ровно также, как и вчера, оказалось странным, тем, чего никогда не было, но ощущению дежавю Андрей уже не удивился – в какой-то момент это стало привычным. Его снова разбудил звонок, но, в отличие от вчерашнего дня, этот звонок выдернул не из кошмара, на этот раз сон оказался иным.       Звездное, нездешнее небо висело близко, словно вид в планетарии и эта странная мысль и во сне пролетела четко. Теплый, летний ветерок касался лица, странный аромат пьянил разум, но не только он пьянил – где-то совсем близко слышалось легкое дыхание и от этого ощущения собственное дыхание сбивалось и вылетало с перерывами.       Звук, прилетевший издалека, словно погасил небо – мгновенно, так, словно кто-то набросил на прозрачный купол плотную ткань, и моментально пришло сожаление – он не хотел, чтобы этот сон уходил.       Разум включился, едва взгляд уловил цифры на экране сотового и смысл услышанного совпал с собственным изумлением – время, ясно указанное в уголке экрана совершенно не совпадало с ожиданиями. - Что у тебя происходит, Андрей Сергеич? Не хочешь объясниться? Я тут телефон оборвал, сорок минут пытаюсь дозвонится, потом Семеныча выслал…в окно посмотри, уже ждет, поди…Все, они подъехали, я их кофе напою пока, жду тебя, Андрей.       Это, последнее, сказанное Петром Алексеевичем, Андрей выслушивал, уже вылетая из спальни – почему он не услышал ни будильника, ни предыдущих звонков, было уже неважно, важно было привести себя в порядок и успеть.       Все, о чем нервно высказывался зам, было важным, но Андрей по сию пору не мог понять, почему, еще не услышав Краснова и нечетко понимая, что произошло, он спросил о том, о чем спросил.       Вчера, добравшись домой, уснуть получилось далеко не сразу и, видимо то, о чем он думал последним, выскочило, не успев связаться с рассудком.       Зам, как ни странно, не удивился, ответил без лишних вопросов и этот маленький, но вполне ожидаемый штрих к портрету оказался еще одной, неясной, но нужной тропинкой, на карте, вырисовывающейся в рассудке стратегии. Андрей не знал, как решить эту проблему, о которой понял еще там, тогда, сидя в кабинете странной дамы и глядя на чужое счастье, летящее с фото.        Он уже не испытывал злость, вместо нее явилось нечто совсем иное – что-то, названия чему он так и не понял, но чувство также, как и все в этой истории, было странным – спокойное, ледяное, но в то же время горячее. Как все эти противоположные по смыслу вещи совмещаются, было неясно, но ощущение точно было таким и слово « странность», пролетело и погасло – дела требовали срочно переключения и Андрей, сделав над собой усилие, выбросил эти мысли из головы – об этом можно было подумать позже. Это нельзя было решить быстро, и самым главным здесь было одно – позволить эмоциям взять верх над разумом, было нельзя. - Саломатин?...Его Вострецов мне…порекомендовал, черт бы его… - А что не так? Ты вроде как был доволен, говорил, старательный…- в тоне зама четко просквозило нечто темное, и Андрей уловил это, потянув за нужную струну. - Именно, что…старательный…Услужливый чересчур, а ты же знаешь, я этого не люблю.       Теперь в словах Петра Алексеевича явно прозвучала неприязнь и Андрей, понимая, что и времени нет и разговор этот не для телефона, быстро уточнил: - Боишься, подсидит? - Нет. Просто давно живу на свете. Карьерист чистой воды, в худшем смысле и к тому же трус. Гремучая смесь…такие… и предадут и продадут и дальше пойдут.       Характеристика оказалась хуже, чем он мог себе представить, но он мог понять зама – тот не любил наушничать, сам никогда не начал бы подобный разговор, но явно был обеспокоен и давно. Уволить такого человека было не за что и теперь, Петр Алексеевич был рад, что представилась возможность высказаться. - Андрей Сергеевич?       Голос он узнал мгновенно, обернулся и не понял ощущений – голос совершенно не совпадал с образом, нарисованным в воображении. Мягкий, низкий бас принадлежал маленькому, кругленькому человеку, больше похожему на персонаж из детской сказки.       Впечатление дополнял яркий, чистого, небесного цвета, медицинский колпак и Павел Павлович Кац, словно услышав эти, быстро пролетающие чужие мысли, поспешно сдернул с головы лишнюю деталь: - Вечно забываю, иногда до метро вот так…       Он суетливо засунул скомканный колпак в карман пальто и маленькая, теплая рука неожиданно крепко пожала ладонь. Рукопожатие оказалось энергичным, коротким и Андрей, неожиданно для себя, улыбнулся: - Добрый вечер. - Да, добрый. Пойдемте, Андрей Сергеевич, здесь, за углом, столовая, времени у меня не так много, но мы все успеем…- Пал Палыч уже шагал к лестнице и Андрей поспешно устремился следом, пытаясь на ходу сообразить, с чего начать этот сложный разговор. - Я сразу вам скажу, София это особый случай, за всю практику я такого не видел, но…я не стану загружать вас терминами, это ни к чему и еще…- низкий бас неожиданно сбавил обороты и этот странный человек словно споткнулся.       Андрей замер и снова не понял ощущений, взглянув в лицо напротив – доктор смотрел настолько серьезно, что мысли разбежались. Пауза затянулась и Андрею, на мгновение показалось, что док сканирует мозг – настолько пристален был темный, проницательный взгляд. Доктор был ниже не меньше, чем на две головы, но отчего-то Андрею показалось, что они одного роста.       Эти разорванные, неясные обрывки мыслей пролетали друг за другом, как кадры в перемотке и внезапно оборвались – взгляд за стеклами тонкой, золотистой оправы – потеплел.       Эта минутная заминка слегка или не слегка пошатнула и без того не слишком устойчивую уверенность и Андрей, отчаянно пытаясь привести в порядок странно мечущийся, рассудок, услышал нечто, что заставило и сердце забиться до неприятного нестройно. - Я однажды уже допустил ошибку. – осторожно, мягко произнес Кац и, уже не глядя, шагнул по дорожке. Он шел неспешно, словно наощупь ступая маленькими, обутыми в стильные ботинки, ступнями и Андрей, приноравливаясь к этому короткому шагу, обратился в слух. - Видите ли, в чем дело, тогда…- седая голова слегка качнулась, словно док кивнул в прошлое и мягкий бас неожиданно приобрел жесткость – Я был не в меру откровенен с тем молодым человеком, он произвел очень приятное впечатление, такой…очень умный молодой человек и его очень интересовали детали. Я ввел его в курс, рассказал о перспективах и подводных камнях…тогда я и представить себе не мог, чем все это обернется. Он был очень убедителен и настойчив, а я…наивно просчитался, решив, что все это вызвано лишь желанием знать обо всем, что происходит с любимым человеком. Вы знаете, что у них был назначен день свадьбы?       Андрей не ответил. Челюсти снова свело так, что боль резко отдалась куда-то в затылок, и внутри снова неприятно и горячо вспыхнуло и закипело. - Все об этом знали…поэтому я ошибся. Я не стану вам рассказывать обо всем, что случилось потом, но я уверен, что именно это…сыграло роковую роль…Психосоматика… - Роковую? – это вылетело сипло, задушено и за рукав мягко потянули: - Тогда это казалось роковым. Вы простите меня, голубчик, я вижу, что вам это…сложно. Мы пришли, здесь, как ни странно, до сих пор подают гречу с курой, такая прелесть, знаете ли…       Переход в речи оказался воистину фантастическим, последнее Пал Палыч произнес совершенно иным, легким тоном и Андрей встряхнулся, приходя в себя, и взглянул.       Они, действительно, пришли – неказистая вывеска лаконично сообщала о том, что это именно столовая и это странное, старое слово из очень далекого детства, отозвалось, не менее странно – пришло спокойствие. Это непонятное спокойствие прилетело ровно также, как вчерашним утром, но было немного иным – не безразличным.       Что это такое и как это понимать, Андрей не знал и не хотел знать, но все это вместе взятое внезапно стройно вписалось в некий, хаотично, но явственно проступающий в рассудке, план. То, что он почувствовал пять минут назад, было яростью, яркой, эмоциональной реакцией на подлость, но теперь он точно знал, что нужно делать для того, чтобы наказать.       Гардероб в этом месте тоже оказался чем-то из смутных, детских воспоминаний – древняя старушка за вытертой до блеска временем, деревянной стойкой, приняла у него из рук пальто и улыбнулась Кацу: - Припозднились вы сегодня, доктор. - Ничего, ничего, Наталья Петровна, мы все успеем. Как ваше ничего? – послышался низкий говорок, и Андрей поразился – в тоне дока явно прозвучал флирт. - Вашими заботами – не менее весело отозвалась дама, и Андрей едва не присвистнул, взглянув – теперь дама отнюдь не выглядела древней – круглое, симпатичное лицо до неузнаваемости преобразила легкая, тонкая улыбка.       Они прошли мимо стойки заказов – Кац уверенно следовал одному ему известным курсом и Андрей не стал удивляться и задавать вопросы. - Сейчас нам все принесут, не волнуйтесь.- Пал Палыч уселся за столик в углу, уютно привалившись к спинке, и Андрей опустился напротив, с любопытством оглядываясь вокруг. - Вы, наверное, в таких местах не бывали? – послышался мягкий тон, и он ответил, не задумываясь: - Я был…когда-то, очень давно, плохо помню обстановку, но этот запах узнал…странное место… - Здесь пахнет уютом и прошлым…запахи…Это тоже психосоматика, иногда тонкий аромат может вызвать массу воспоминаний…наш мозг так устроен…Спасибо. Володенька, как ваши дела, все устроилось? – это было сказано совсем иначе, быстро и Андрей обернулся и с изумлением обнаружил, что перед ним уже опустилась огромная тарелка с тем, о чем Пал Палыч при входе отозвался с благоговейным восхищением. - Все хорошо, спасибо огромное – официант не похожий на официанта, молодой, симпатичный парень явно хотел продолжить, глядя на Каца восторженным взглядом, но док остановил его легким движением ладони: - Вот и замечательно, нам еще компот и пышки. - Да, конечно! – просиял странный официант и стремительно удалился к столу раздачи. - Хороший мальчик, ординатор наш…Итак, Андрей Сергеевич, времени у нас немного, поэтому…буду говорить в процессе, вы уж не обессудьте.       Доктор, немедля, принялся воплощать в жизнь то, о чем сказал и Андрей почувствовал облегчение – опыта общения с такими звездами медицины у него не было и было похоже на то, что док прекрасно это понимал, устроив нечто, что могло помочь хоть немного расслабиться и придти в себя.       Еще полчаса назад сама мысль о еде показалась бы по меньшей мере, странной, но сейчас Андрей понял, что есть хочется просто зверски – за весь этот день он так и не смог заставить себя проглотить что-то большее, чем чашка кофе – нервное напряжение в мыслях о предстоящем разговоре оказалось велико и тоже оказалось тем, чего никогда не было – такой нервозности за собой Андрей не помнил давно. - Вы курите, как я понял? Курите, Андрей Сергеевич, здесь, представьте себе, можно. А я бросил, давно…- тихий, мягкий тон прозвучал неожиданно, и Андрей взглянул в темные, внимательные глаза: - Как вам это удалось? Он сам удивился своему вопросу и в лазах напротив, уловил нечто теплое. - Просто решил однажды, что это вредно. - Компот и пышки – пропыхтело сверху и на стол опустились стаканы и тарелочка сдобы.- Я это заберу? - Да, конечно и пепельницу нам. – спокойно ответил док и Андрей снова, в сотый раз не понял ощущений – доктор привел его сюда, сказал, что будет о чем-то говорить в процессе, однако не произнес ни слова. Зачем он это сделал теперь, стало понятно без объяснений – Кац дал ему время опомниться. Думать о том, почему доктор это сделал, не хотелось, в голове быстро пролетело уничижающее и царапнувшее- Видимо, видок был еще тот – но ощущение несмотря ни на что, было теплым. - Да вы не волнуйтесь так, Андрей Сергеевич, на этот раз я не стал таким профаном, как тогда и навел о вас справки, каюсь, но это было необходимо. - И…каков вердикт? – это выскочило само, быстро, нервно и Андрей ощутил, как лицо вспыхнуло – прозвучало это неоправданно жестко. - Кто я такой, чтобы судить кого-то…Итак, о деле. Это – особый случай и я неслучайно уговорил Софию на стационар… - С ней что-то не так? – это снова сорвалось спонтанно, не связавшись с рассудком, и Андрей прикусил язык, хмуро уставившись в стол – разговор снова не получался. - Все с ней неплохо – мягко, легко послышалось рядом, и взгляд взлетел сам, не веря тому, что видел – док улыбался. - Давайте я обо всем скажу, а вы просто послушайте, я постараюсь короче…и внятно….Все изначально было неплохо и я был на сто процентов уверен…этого нельзя делать, непрофессионально, но на этот раз все было странно…сбой в системе и меня наказали за это…посредством этого человека. Его испугал срок, срок и некоторые сложности, но срок был важнее…Это я понял позже. Срок и некая неопределенность. Он все взвесил и решил, что это не для него. Пять лет, Андрей Сергеевич, вот в чем дело…я поясню проще – если за пять лет ремиссии не явится острый рецидив, можно говорить о том, что все ушло. Видимо, для него это оказалось много. - А для нее? – эти три коротеньких слова слетели так тихо, что Андрей едва расслышал сам себя. Он почему-то не мог смотреть доку в лицо. Взгляд упорно прилип к щербинке на деревянной столешнице, не желая подниматься. - А для нее это оказалось…почти смертельно. Я…не ожидал такой мгновенной реакции и это…еще одна странность, так не бывает…настолько быстро и фатально, но…Если бы Елена Леонидовна тогда не появилась, я не знаю, каким был бы исход…Эмоциональные люди они, хрупкие, но…именно это и спасло. Вот странность…эмоции…способны убить и спасти…Мотивы разные, это зависит от людей, оттого, какие они по сути, но этот случай, это…нечто удивительное. Постойте, я объясню, вопросы позже! – изменившийся, словно ушедший в себя, задумчивый тон приобрел жесткость и Андрей проглотил то, что готово было вылететь наружу. Вопросов было много, но док ясно дал понять, что нужно молчать и слушать.       Затяжка вышла глубокой, до головокружения, но отчего-то прояснила мысли – вопросы внезапно перестали кружиться бесконечным, рассыпающимся хороводом. - Я не смог определить ни причины, ни следствия, единственное объяснение это некое…психологическое явление – Соня сделала над собой усилие и…отбросила болезнь вспять. Показатели изменились за сутки. Так не бывает…вообще никогда, но это факт, это зафиксировано документально. Думаю, она сделала это ради мамы, не отдавая себе отчет…мобилизовалась, это…невозможно объяснить с научной точки зрения…А позже начались странности… - Какого рода? – он все-таки спросил. Спросил и взглянул доку в лицо. Пал Палыч смотрел прямо в глаза и Андрей чувствовал, что делал он это все прошедшее время – внимательно следил за реакцией. Сейчас взгляд темных, почти черных глаз был очень серьезным. Андрей давно, если ни никогда, не помнил на себе такого взгляда и застыл, уже не зная, что услышит. - Процесс…приобрел странное течение. Я могу ошибаться, но думаю, что прав. Я очень долго не мог принять эти…необъяснимые факты, но я уверен, что позже, когда ушел эмоциональный всплеск, она просто начала сдаваться. Это происходило периодически, как бывает с тонкими натурами – минус рождает плюс и в нашем случае это всплеск…нехороших показателей. Это…похоже на график кардиограммы – резкий, отвратительный пик и…нормальный ритм. Абсолютно нормальный. - И этот график…приобрел пугающие формы? – это вылетело поразительно спокойно – в голове что-то странно стучало и плыло, но слова прозвучали спокойно, так, словно их произнес кто-то другой. - Да. Показатель начали меняться в худшую сторону. Не критично, но постоянно и я уже было…Однако, недавно случилось нечто весьма странное и объяснения у меня снова нет, но…я думаю, что это связано с вами. - Ччто?! – окурок боком ткнулся в стеклянный чистый угол пепельницы и скрючился коротким, уродливым валиком – пальцы жестко дрогнули, превратив фильтр в отвратительную, ни на что не похожую, лопнувшую лохмотьями, массу.       Стук в голове превратился в звон, взлетел, ввинчиваясь в мозг, и исчез. Тишина обрушилась плотной лавиной, утопив под собой мысли и взгляд лишь уловил движение – Кац быстро кивнул: - Да. Вы можете назвать точное число вашей встречи?       Вопрос был четким, конкретным, но взволнованным рассудок очнулся, напрягшись и пытаясь высказать словами эту напряженность: - Да…она сказала – двадцать дней, значит, это было одиннадцатого, да, конечно, одиннадцатого, я прилетел из Кёльна… - Я не знаю, что все это значит и как связано, но я уверен, что не ошибаюсь. Это…некая отправная точка… - Отправная точка…к чему? – мозг уже догадался, но рассудок решил уточнить. Это странное состояние – ощущение того, что все это происходит с кем-то другим, никуда не делось и эти слова, слетели, как чужие. - Думаю, к лучшему. Судя по тому, что мне рассказал Григорий Александрович.       Кац снова улыбнулся, но на этот раз облегчение, хоть и подступило, но оказалось странным – двойственным и эта двойственность с каждой секундой усиливалась, рассекая душу пополам. - Вам сейчас очень сложно, Андрей Сергеевич, я могу вас понять – взгляд темных глаз ушел вниз и Андрей заметил, что прикурил снова, только когда в голове знакомо поплыло.       Взгляд, странно, незнакомо скользящий, уперся в нечто синее и он понял, что за окном стемнело. Там, снаружи, снова шел снег. Легкий, мелкий, он летел сверху, медленно, осторожно кружась в синеющих сумерках и эта осторожность, словом, странным образом отзывалась в душе чем-то знакомым. - Вы знаете, я не верю в мистику, судьбу, какие-то странные вещи, но…иногда они случаются. Их не хочешь замечать и забываешь, но иногда нечто показывает нам, насколько мы несовершенны в этом нелепом неприятии того, что не в состоянии понять.       Кац произнес эту длинную, странную фразу тихим, задумчивым тоном, словно удивляясь себе и Андрей, ни о чем не задумываясь, последовал за сигналом мозга, машинально уточнив вслух то, что не облеклось мыслью: - Другими словами, то, что мы встретились…способно убить это…навсегда? Я правильно понял? - Я не знаю. Я честно, не знаю, но думаю – да.       Все вопросы, хороводом реющие в рассудке исчезли раньше, еще до того, как док сказал это, странное и иных не возникло. Эта тема исчерпала себя и сейчас, ему внезапно показалось, что об этом просто нельзя больше говорить – не нужно и нельзя – этим можно нарушить что-то очень важное, какое-то неподвластное разумному и рациональному, хрупкое равновесие вселенной. - Не надо больше курить, поверьте мне…у меня был большой стаж – мягко, осторожно прозвучал знакомый, низкий бас и Андрей встрепенулся, оборвав себя и эмоционально, и физически – пальцы отдернулись от полупустой, разверстой пачки. - Вы обещали мне рассказать о Григории Александровиче, я его не понял по телефону… - Я…сам узнал обо всем только вчера, мы мало говорили, но я его видел, он держится. – больше сказать было нечего.       Это было все, что на данный момент времени, он знал сам и в этой короткой фразе, уместилось все. Док, шагая рядом, молчал. Сумерки сгустились, снег тоже полетел гуще и Андрей, взглянув вперед, понял, куда следует отправиться сейчас. - А что у вас с рукой?- этот внезапный вопрос отвлек от мыслей, стройно выстраивающихся в ряд, и Андрей ответил автоматически, не думая: - А, это, это в ту самую пятницу, стакан разлетелся, когда я узнал…- он споткнулся на полуслове, осознав, что ляпнул лишнее и, взглянув на удивленно вытянувшееся лицо Каца, шагнул вперед. - Вот как…хотите, я взгляну? Я как никак хирург, это недолго, мы зайдем со служебного входа, там есть одно…симпатичное местечко для таких…экстренных случаев, ведь это вам доставляет неудобство, я же вижу. Вот здесь завернем.- Пал Палыч уверенно потянул за рукав, и Андрей подчинился такому напору.       Через пять минут он уже сидел на странном, старомодном круглом табурете, который легко вращался при каждом движении и выглядел так, словно его принесли со съемок какого-то допотопного фильма. - Вы поразительно беспечны, друг мой, как и вся нынешняя молодежь, так и без руки можно остаться, хорошо, что я глянул…- док бормотал это себе под нос, ловко наматывая бинт, и Андрей поморщился: - А нельзя пластырем обойтись? - А получилось? – усмехнулся Кац и добавил, щелкая ножницами и отсекая лишнее с завязок – Удивительно и как это Соня проглядела, ничего мне не сказала… - Вы знаете, я хотел использовать это при знакомстве…теперь смешно…- Андрей снова в который раз за последние два часа прикусил язык. Но док отреагировал совершенно адекватно, он критически осмотрел дело своих рук, удовлетворенно крякнул и добавил, машинально раскатывая задранный до локтя рукав случайного пациента: – Хорошая задумка, сработало бы точно, а пластырь выбросьте, во избежание, я так понимаю, лишнего времени у вас нет и не предвидится, через три дня посмотрите…а сейчас я кое что набросаю…       С этими словами доктор моментально отступил к не менее странного вида, обшарпанному письменному столу и Андрей высказался уже в спину, не успев сказать в лицо: - Пал Палыч, я…хотел бы вас попросить, Соне ничего не говорите ни обо мне, ни о разговоре… - За кого вы меня принимаете? Это само собой разумеется, тем более, что она мне уже сказала…очень интересную вещь. На лице дока пролетело чуть досадливое выражение, это Андрей уловил моментально и быстро спросил, пока док не начал прощаться – этот удивительный человек умел легко и просто уходить из неудобных тем. Доктор подступил ближе, и Андрей поднялся навстречу – этот разговор, обратившийся чем-то еще, оказался таким же странным, как вся история, начавшаяся на мокрой, темной аллее. - Она не говорила о вас…конкретно, просто попросила, чтобы если кто-то будет что-то пытаться узнать…ее здесь нет. Я обещал. Вы Григорию Александровичу передайте мое почтение и…хотя нет, не нужно, я сам.       Маленькая, горячая ладонь осторожно пожала руку, попутно вложив какую-то бумажку, и Андрей просто кивнул, выдавив из себя лишь то, что смог: - Спасибо…за все, я… - Не надо, думаю, еще увидимся, бегите уже…Тридцатого мы все выясним…до конца.       Кац улыбнулся, мягко, тепло и Андрей не стал продолжать – долгие прощания он не выносил на дух.        До дверей этого странного кабинетика оказалось пара шагов и, вылетев на улицу, он с удовольствием вдохнул сырой, холодный ветер. Как бы то ни было и каким бы странным ни оказался и сам разговор и то, что он узнал, это не оказалось тем, чем он себе представлял – просто информативным, сухим объяснением деталей. Доктор оказался неравнодушным человеком, и это было главным.       « Ее здесь нет» - снова прозвучало в голове, и Андрей поднял голову – окна клиники уже четко светились в синих, сырых сумерках и где-то там, за одним из них, была она, та, что вчера ночью быстрым, дрогнувшим голоском сообщила ему сногсшибательную новость. У Сони не получилось соврать легко. « Мы завтра с мамой уезжаем, дня на три, может быть на пять, бабушка очень скучает, а скоро новый год, но к тридцатому я вернусь.»       В голове что-то перемкнуло и окна перед глазами внезапно интересовать перестали – это число, тридцатое, о нем же сказал и доктор, но отчего-то переспросить, что он имеет в виду, Андрей не сообразил. - Вот черт! – выругался он вслух и в пять шагов вернулся к неприметной, серой двери без козырька. Пал Палыч еще не ушел. Он что-то искал в ящике этого странного стола и обернулся моментально. - Что-то случилось?! – доктор явно обеспокоился и Андрей, не вдумываясь ни в смысл, ни в то, как это выглядит, быстро выпалил навстречу: - Тридцатое, о чем это?! - Это…на тридцатое я назначил Сонечке прием, подведение итогов, а что такое? - Нет, ничего, все нормально, я просто забыл. – соврать получилось легко и просто, но в душе что-то перевернулось. - Вы уверены? – тихо спросил док и Андрей, снова не понимая себя, высказал что-то дежурное, не понимая ни слов, ни смысла.       Он пришел в себя уже за дверью, и совет дока показался ненужным – курить хотелось просто дико. Здесь, у самой двери делать этого было нельзя – Пал Палыч в любой момент мог выйти следом, а то, что неравнодушие этого человека заходит очень далеко, Андрей уже убедился на опыте. Ему не хотелось обсуждать с кем бы то ни было это, самое жуткое, что он услышал – хотелось прямо сейчас, через секунду, оказаться на собственной кухне и подумать обо всем в тишине и покое.       Он оттолкнулся от двери и шагнул навстречу ветру. Мысли не были хаотичными, они очень спокойно и логично летели ровным клином, но легче от этого не становилось. Соня решила все сама, одна. Она решила дождаться тридцатого числа, именно поэтому вчера, ночью, она говорила так много и именно так – временами быстро, временами медленно, словно взвешивая каждое слово.       Фонарь над головой громко щелкнул отвратительным, взвизгнувшим звуком и свет пропал. Перед глазами оказалось темное, едва читаемое в сумерках, чугунное тело и ребро ладони впечаталось в холодный, жесткий ствол фонаря – больно и зло. ***       Под окнами клиники метался человек. Взгляд уловил уже знакомую, плотную фигуру снова и Соня в который раз проводила незнакомцы взглядом - этот человек, похоже, кого-то искал. В первый раз он появился в подступающих сумерках и тогда, она видела его яснее – плотный, пожилой мужчина шел, забавно оглядываясь, неуверенными, медленными шагами.       Снег полетел гуще, плотнее, сумерки подступали с каждой секундой и сейчас, в третий раз по счету, этот человек уже не осторожничал – он быстро шел вперед, оборачиваясь на ходу и снова бросаясь вдоль дорожки. Он потерял кого-то, этот человек и не мог отыскать. « Теперь мы с вами никогда не потеряемся» - это, легкое, сказанное смешливым тоном, прилетело вслед за мыслями, вызванными наблюдением и Соня услышала собственный, судорожный выдох – ночной разговор дался сложно. Он оказался гораздо сложнее всех других, и это сейчас не казалось странным – странным это казалось утром. Утром, после всех, не слишком приятных манипуляций, она вернулась сюда, в маленькую, одноместную палату и весь этот разговор словно услышала заново. Услышала, и показался он странным.        Они оба осторожничали, обрывали сами себя на полуслове, и неясное ощущение неправильности пришло тотчас, как она нажала отбой. Оказалось, что решить за себя просто, но утром она поняла, что получилось, что это решение она приняла одна, сама, совершенно не считаясь с тем, кого сама втянула в эту опасную игру.       Андрей позвонил гораздо позже назначенного времени, и она четко помнила, как боролась с собой, лежа под мягким одеялом и глядя на сотовый в своей ладони.       Ей очень хотелось позвонить самой – время шло, беспокойство нарастало, и когда взгляд выхватил цифры, список абонентов выскочил сам – без ее участия и секундное колебание решило все за нее – долгожданный звонок прилетел. Пальцы засуетились и от волнения, едва не сбросили вызов. - Я долго сомневался, стоит ли звонить…долго добирался…- послышался в трубке сдержанный, извиняющийся тон и она ответила прежде, чем подумала: - Нет, нет, все нормально, я сама хотела… - Правда? – моментально перебили на том конце сети и радость, прозвучавшая в этом долгожданном тоне, неожиданно принесла совсем не то, что хотелось – в душе невидимым, но тяжелым камушком, повис груз.       У нее оказалось слишком много времени для размышлений и прилетающие одно за другим, воспоминания, не добавляли света. Растерянность – оказалось главным, к чему привели эти размышления.       Собственное, уже принятое решение, словно вывеска, прочно и накрепко прибитая в рассудке, виделась сквозь все и мысли – светлые, иные мысли, идущие наперекор смыслу принятого решения, родили это – ощущение двойственности и растерянности.       Она не привыкла менять решения, это казалось каким-то немыслимым предательством по отношению к себе и к концу размышлений, вслух, вылетело странное. - Я запуталась – услышала она саму себя и поняла, что это и есть правда.       Что делать с этой правдой, она не знала. Андрей позвонил, они говорили не меньше часа, но половину из этого она не запомнила – четко помнила она одно – ложь, которая словно слетев с этой жуткой вывески, выскочила наружу. Андрей отреагировал на ее нелепое объяснение об отъезде легко, но переспросил быстро. « Как же так, если три дня, то…да даже если пять…но вы…ты вернешься до Нового года?»        В этом слегка косноязычном и быстром, прозвучало столько всего, что попрощаться вышло сложно – слезы наворачивались на глаза и побежали, словно получив разрешение, как только в ухо полетели гудки. Ни поговорить, ни посоветоваться, было не с кем – маму волновать еще и этим, было нельзя, но на душе было тошно до физического.        Она не помнила, как уснула, это был не сон, она словно провалилась в мягкое, странное забытье, в котором не было ничего - ни образов, ни звуков, ни мыслей.       Теперь остается только ждать – эта мысль первой прилетела утром, как продолжение вчерашних, трудных мыслей и отдохнувшей она себя не почувствовала – было странное ощущение – как будто только пять минут назад мягкий, странно осторожный тон пожелал хороших снов.       Мама суетилась, собирая ее так, словно она уезжала по крайней мере на месяц, время от времени бросала странные взгляды, но вопросов не задавала, только уже на пороге, в очередной раз заглянув в лицо, позволила себе короткое: - Ничего не случилось? Вы не поссорились?       Соня понимала маму – вчера, вернувшись домой, она, вероятно выглядела счастливой. Она взахлеб рассказывала маме о Крошике, об Андрее, о Марке Борисовиче и этот рассказ удивительным образом не совсем совпадал с тем, что было на самом деле. - Врать я научилась еще вчера – эти слова тоже вылетели вслух.       За окном что-то изменилось – где-то неподалеку мигнув, исчез свет фонаря, и взгляд сконцентрировался на происходящем. Человек, потерявший кого-то, снова возник на белой, засыпанной снегом дорожке, смешно всплеснул руками и стремительно метнулся вперед, похоже, он, наконец, нашел того, кого искал – это было видно по всему. Но увидеть, кого он так отчаянно ждал, меряя круги вокруг клиники, было невозможно - угол, выдававшейся вперед, длинной галереи приемного покоя, не давал увидеть всего. - Ну как ты, детка?! – прозвучало позади, и Соня обернулась, не понимая, что чувствует.       Мама влетела в палату, словно спешила на пожар. Выглядела она ровно также, как прозвучал возглас – до странности взлохмаченной и взволнованной. Вид был весьма необычный и эти мысли, пролетевшие за мгновения, вылетели вслух без улыбки: - Что-то случилось? - Нет, что ты…просто мне показалось, что я сейчас видела твоего Андрея…       Мама, похоже, мгновенно пожалела о том, что сказала – на ее лице проявилась знакомое, зажатое выражение, но Соня не успела себя остановить, изумление было настолько велико, что вылетело вслух: - Где? Но этого не может быть! - Да показалось, я же говорю, как ты?       Мама упорно не смотрела в глаза, но добиваться от нее того, о чем она уже решила не говорить, было бессмысленно – это Соня знала по опыту. Оставалось только попытаться успокоиться самой и успокоить маму, и она ответила, выравнивая чуть сбившееся дыхание: - Да все, как всегда, не волнуйся, чувствую себя лабораторной мышью, все, как обычно…Чудеса в решете…по мнению Пал Палыча. - Да ну тебя, люди тебе добра хотят, я говорила с ним сегодня, он сказал, если тебе нужно что-то для творчества, это можно, и я…заскочила тут, рядом, в лавку…       Соня следила за мамиными манипуляциями и уже не удивлялась тому, как могло совпасть, что и доктор и мама прочли ее мысли, единственно светлые, мельком пролетевшие среди дня, теперь и это уже не казалось странным – странностей было так много, что она потеряла им счет.       Мама деловито складывала на крохотную тумбочку добытые в лавке сокровища и последнее, что она вынула из огромного, отдельно стоящего, полупрозрачного кулька, на тумбочку не вместилось.       Мама растерянно завертелась, в поисках места для этой вещи и Соня почувствовала, как то, что давило душу, эта темная, жуткая растерянность, отступает. - Давай сюда, вот, тут самое место – с этими словами она забрала из маминых рук настольный мольберт и водрузила его на широкий подоконник.       За окном стемнело. Это уже были не сумерки – там, за стеклом, было совершенно темно, и эта чернильная темнота притягивала взгляд.       За спиной послышались легкие шаги, теплые руки легли на плечи и Соня, сама не поняла, как это вышло, но через секунду нос уже уткнулся в теплую мамину шею и над ухом тихо прозвучало: - Все будет хорошо, маленькая моя…Ты веришь? Я верю…       Мама никогда не говорила вот так – коротко и тихо и никогда не упоминала себя, она всегда старалась как-то обойти собственные ощущения и эти два слова, такие короткие, значили так много, что говорить казалось лишним. Все свои темные, недавние мысли внезапно показались мелкими, детскими, глупым детским упрямством и с губ слетело нечто, что никогда бы не вылетело еще вчера: - Каким, на твой взгляд, должен быть мужчина? Руки, маленькие, теплые, дрогнули, ладони ласково погладили спину и Соня замерла в ожидании ответа. - Должен…это, наверное, не то слово…Это слово порождает только плохое…страхи…комплексы. Каким…Добрым…сдержанным и…великодушным. Это, наверное, самое главное…только такой человек может быть или…считаться сильным…ведь мужчина, это сильный человек. - А спонтанность? Это…мне всегда казалось, что это не совсем правильно…для мужчин… - Это Артем…- упавшим голосом произнесла мама, и руки за спиной снова дрогнули, осторожно отстраняя от себя. - Нам нужно было обо всем поговорить раньше, но сейчас еще не поздно.       Мама сказала это, странно серьезным тоном и Соня, не отдавая себе отчета, молча, кивнула в ответ, шагнув к койке. В этой крохотной палате до каждого предмета мебели можно было дойти в три шага, но сейчас эти три шага показались одним – ей нужен был этот разговор, нужен настолько, что дышать было сложно. - Я понимаю, тебе…больно это слышать и я никогда не сказала бы, но…я очень виновата…наверное. Тогда мне показалось, что все правильно, он был очень правильным. Все по пунктам, на годы вперед, я никогда не встречала таких…целеустремленных… - Не надо мам, я понимаю…Теперь понимаю. - Я просто давно хотела об этом сказать, да все как-то…трусила наверное… - мама взглянула и Соня улыбнулась, это, самое сложное, уже было сказано и маму нужно было выручать – ее виноватый. непривычный вид начинал пугать. Нужно было вернуться к чему-то другому. Она не хотела ни думать об Артеме, ни вспоминать о нем, но для мамы, видимо, это было очень важно. - Давай лучше…про настоящих мужчин…- Соня сказала это тихо, но это были те слова, которые нужно было сказать- мамино лицо, растерянное и странное, мгновенно поменялось и она улыбнулась, словно сбросив тяжелую ношу: - Давай…а все остальное неважно, я про мужчин. Я тебе принесла вкусненького, сейчас, ты ешь, а я изложу…свои соображения…- мама вскочила, зашуршала пакетами и Соня словно оказалась не здесь, в маленькой палате огромной клиники, а дома, в уютной, маминой кухне. Ощущение было странным, но оно было, и когда мама вернулась, раскладывая на салфетке явно неподходящие к диете вещи, с губ слетел смешок: - Ты уверена, что все это мне? - А ты думаешь, я не спросила? Мама ответила вопросом на вопрос и уселась рядом, настойчиво подвинув все это сладкое великолепие ближе - Ешь. - Я лопну, если съем все в одно лицо, у нас просто фееричное застолье, хорошо Пал Палыч не видит – Соня откусила эклер и зажмурилась от удовольствия – такого она не пробовала даже в любимом кафе. - Это я тут, в столовой взяла, да не в клинике, за углом, прямо открытие сегодня было…- спокойно объяснила мама в ответ на ее недоуменный взгляд и добавила: - На чем мы остановились? А, про мужчин…все остальное неважно – дурные привычки, странности, несовпадения в каких-то вещах. Хорошие люди всегда – добрые, сдержанные и великодушные…твой отец был таким. Он был сложным человеком с кучей своих странностей, но… - Я помню, как вы спорили…вечно…- это вылетело мягко, легко и в ответ не менее мягко и легко прозвучало: - Ну да, вечно…- мама кивнула головой, взглянула мимо и добавила странным, задумчивым тоном, словно погрузившись в прошлое: - Знаешь…когда я слышу фразу « мы ни разу не поссорились», это…я не верю. Когда любишь человека, острее воспринимаешь все…абсолютно все и если он говорит или делает что-то не так, то равнодушно это не воспринимается, отсюда и споры эти…А когда все ровно, это равнодушие, так не бывает…хотя…я могу ошибаться, конечно… - Нет…Я думаю ты права…или мы просто одинаковые.       На душе было легко, что было странно – тема для разговора была необычной, но эта мысль не напрягла, наоборот, словно сняла с души еще одну часть немаленького, неприятного груза – часть недосказанности и невысказанности.       Теплая мамина рука скользнула по ладони, до слуха долетел какой-то вопрос, но смысл не уловился – окружающий мир внезапно словно размылся и приобрел иные очертания – стены исчезли, теплый, наполненный незнакомыми, летними ароматами воздух сгустился, превратился в сумерки и россыпь ярких, крупных звезд сверкнула над головой… - Что это такое, Пал Палыч, что…господи… - Не паникуйте, Елена Леонидовна, уверяю вас, все гораздо лучше, чем мы могли ожидать… - Но…что это? Это…какая-то реакция, но ведь…объясните мне в конце концов! - Давайте выйдем, пусть спит, давайте, давайте, голубка моя, там поговорим…Все хорошо…       Два последних слова повторились, словно были записаны и снова пролетели в рассудке, Соня улыбнулась и открыла глаза. Звездное небо исчезло – над головой тускло сиял белый потолок больничной палаты.       Размышления не давались – мозг зафиксировал то, что уловил слух, но дальше работать отказывался. Сон снова подступал все ближе, и это подступающее было приятным – не вязким, душным забытьем – легким, теплым, необыкновенно летним и душа замерла в предвкушении чего-то очень, очень хорошего.       Звездное небо качнулось и исчезло, так, словно его кто-то занавесил и штора, кремовая, мягкая, тоже качнулась порывом ветра. Руки неосознанно взлетели, но тотчас попали в плен – кто-то подступил очень близко, и этому кому-то не было никакого дела до сквозняка. Он повернул ее к себе, быстро, до странности неуловимым движением и глаза закрылись сами собой.       Его руки осторожно, но уверенно легли на плечи и мягко толкнули к стене. Отступать было некуда и незачем. Легкое, словно сдерживаемое дыхание, жаром обдало висок и теплые, твердые губы коснулись кожи. Руки, сами по себе скользнули ему за спину, ощущая, как под тонкой тканью дрогнули мускулы и это, осторожное движение, решило все – горячая ладонь скользнула под волосы, на затылок и губы ответили, отдаваясь новым, никогда не изведанным ощущениям… *** - Андрей Сергеевич! А я уже пару раз тут рысцой вокруг обежал, у вас сотовый не отвечает…- Семеныч вырос из-за угла, этот радостный возглас моментально переключил мозг, перед Семенычем стало неловко, и Андрей досадливо оправдался, не вникая в смысл: - Вот черт, забыл совсем…- он действительно выключил сотовый перед встречей и совершенно о нем забыл. - Да ничего, просто забеспокоился уже, домой? – Семеныч, как водилось, не любопытствовал, и Андрей ответил, четко следуя плану, родившемуся не так давно: - Нет, я поэксплуатирую вас немного, нужно заехать ко мне, а потом по адресу, недалеко от нашей конторы. - Без вопросов, поехали, а то я уже устал тут…круги нарезать – Семеныч мягко усмехнулся и Андрей, уже захлопнув дверцу, взглянул на темное, светящееся окнами здание.       Сейчас, ему, как никогда, было нехорошо от того, что он устроил сам – ловушка, в которую собственной волей и стечением обстоятельств, они с Соней попали, почти захлопнулась. Вот только попали мы…порознь…- эта, странная мысль ушла вместе с видом за окном – здание клиники осталось позади.       Впереди сиял огнями проспект. Здесь вечно царила сутолока, толчея из туристов и горожан, но сейчас творилось и вовсе нечто невообразимое – люди сновали целыми толпами и тротуары по обе стороны проспекта казались муравейниками, внезапно отправившимися на прогулку. - Народ, как с цепи слетел, я на кассе полтора часа простоял…- словно в ответ на его мысли прозвучало слева, и Андрей ответил на это первое, что пришло на ум: - Все купили? - Да почти, внуку обещал самокат этот…электрический, да так и не дождался, пока оформят, заявку оставил, в офис привезут, это ничего? Осталось-то тут всего ничего… - В смысле, зачем в офис?       Он на самом деле не понял, но разговор не раздражал – наоборот, Андрей чувствовал, что сейчас нужно отвлечься – все эти темные, выворачивающие душу, мысли, в прямом смысле, мешали жить.       Последние слова шофера он и вовсе постарался забыть – понятие о времени с некоторых пор настолько кардинально изменилось, что беззаботное « всего ничего» царапнуло неожиданно жестко. - Так домой нельзя – увидят же – мягко усмехнулся Семеныч и Андрей кивнул, сообразив, что имел в виду шофер: - А, ясно понятно, да нет, все нормально, в офис, так в офис. - Странное дело, народу тьма, а пробок нет, чудеса…чудесные…- это прозвучало весьма довольно, и Андрей взглянул вперед - вид за стеклом поменялся, и стало понятно удивление шофера – до дому они добрались на удивление быстро. - Я сейчас, заскочу буквально на пять минут.- Он выскочил из машины, не дождавшись ответа, и влетел в квартиру, точно зная, зачем вернулся.       Сумка, брошенная в угол, к ванной, так и лежала уперевшись боком в косяк и Андрей, подхватив ее, снова удивился тяжести. Искомые шахматы оказались сверху, и пальцы быстро выхватили это – нужное и важное.        Искушение заглянуть внутрь сумки было велико, и Андрей не стал с ним бороться – как бы ни было дорого время, любопытство пересилило все. Замок раскрылся до самого корешка и содержание сумки, поразило. Андрей с минуту смотрел на это, вывернутое прошлое и даже не пытался понять ощущений.        Здесь было сложено все, что еще оставалось из его, личных вещей. Все, вплоть до старой, с обломанными зубьями, никчемной расчески. Почему родители решили убрать от себя любые, даже самые мелкие напоминания о том, что когда-то с ними жил сын – Андрей не понял и понимать уже не хотел.       Замок прожужжал, скрывая с глаз содержимое и Андрей подхватив сумку, выскочил в парадную. Со ступенек он слетел, не замечая пути, и очнулся, когда зеленая, пластиковая крышка уличного мусорного бака со стуком захлопнулась, скрыв из поля зрения то, что взорвало мозг. - Поехали – вышло коротко и зло, и он добавил, сцепив зубы, и стараясь дышать короче – Все нормально, мусор выбросил…ненужный.       Семеныч ничего не ответил и когда, через время, спросил адрес, Андрей ответил не глядя. Он не думал ни о чем – он просто смотрел за стекло и мысленно отмечал словами то, что видел – снег, людей, собак, фонари, перекрестки и елочные базары то там то сям раскинувшиеся по тротуарам.       Семеныч аккуратно припарковался на маленькой, знакомой площадке и Андрей поспешил объясниться прежде, чем тот успеет что-то сказать: - Я доберусь сам, вы домой поезжайте – он, наконец, взглянул в лицо шофера и отвел взгляд – тот смотрел с сочувствием. Он был неглупым человеком и эти два адреса сказали ему о многом, но говорить об этом Андрей не мог – с этой минуты он решил для себя одно – больше ничьих советов он слушать не станет.        Ему не нужна была чужая жалость и чужие советы, то, что он чувствовал, не мог понять ни один из этих людей, какими бы хорошими они ни были. Услышать хоть какое то объяснение тому, что чувствует он сам и что сейчас может чувствовать девушка, рядом с которой сбивалось дыхание, он мог позволить теперь лишь одному человеку и этот человек был уже совсем рядом – в этом здании, с которого все началось. *** - Привязать?! Вы реально полагаете, что можно кого-то к кому-то привязать?! - Я не так выразилась, просто все это выглядит… - Да уж да, у вас какое-то извращенное понятие о нашей работе! Я вам в сотый раз повторяю - мы ничего не решаем! Все решают они сами! Мы можем тонко…намеком дать понять, что случайности иногда бывают закономерны, можем дать понять, что кто-то думает о ком-то…в одно и тоже время, это называется синхронизация, это в наших силах, дождь, град, цунами, черт побери, но привязать…бог мой… - Хватит. Я поняла. - Да ну…неужели? Простите, но…видимо, отдел статистики не способствует…тонкостям. Советую вам прочесть кодекс – там все сказано…Привязать… - А отдел стратегий создает хамов! - Вы обиделись, я же попросил прощения… - Да? Что-то я не услышала, наверное, отдел статистики способствует развитию глухоты… - Да что вы, в самом деле?! Какая муха вас укусила?! - То есть вы хотите сказать, что воображение…сны… - Да причем здесь воображение?! Вы о чем?!...Кажется, я начинаю понимать…вы о чувствах, о…здесь все еще хуже. Воображение в этом смысле лютый враг – оно рождает все, что мешает – страх, неуверенность, либо наоборот…Вы еще не знаете, на какие игры способен разум! В одном эта милая дама права – все зависит от человека, от сути, от сущности. Доброта, сдержанность и великодушие – это главное. Без этого все остальное ни черта не стоит! Если бы мы только могли… - Спасибо за лекцию! - Да что я такого сказал? Куда вы?! - Ненормальная. Вот прав был мой дед – чужой опыт никому не нужен, всем нужен свой…черт бы его подрал…Заботится она, ну да…от такой заботы откинешь боты…Итак…Что же все так запуталось то, господи и эти еще здесь…пара года…А нашему герою нужно голову остудить…и срочно…А может я неправильно ее понял…надо было выслушать, черт… - Почему он так разозлился…на пустом месте и о чем он говорил…или о ком, какое странное ощущение…такое чувство, что говорил он не о работе и не о своих подопечных…тогда о чем…о себе? Как глупо и вернуться никак нельзя…это… - Эй, вы так и будете там сидеть? Без пальто? До конца рабочего дня превратитесь в статую! Помогите мне с погодой…тут…черт…