Чудеса случаются, а случайности - неслучайны ( новогодняя сказка)

- Стоять! Я вам…говорю… - Вы с ума сошли, ай, отпустите, я почти пришла… - Простите…Планы меняются. Вы где были?! Вы зачем отключили маячок?! Какие идеи возникли в вашей хорошенькой головке? - Ччто?! С вами все в порядке? - О, да, со мной все…Здесь, говорите? Запомните, от вас требуется одно – посоветовать ей позвонить маме…или просто успокойте, вы же чувствуете что-то? Я прав? - При чем здесь мои чувства…и это всё? Вы…что-то исправили, правда? Я… -Да… долго объяснять…у нас будет полно времени, но после. Давайте…я уже её вижу… - Где? А…что это у вас…это… - Вон там, справа…они все же предсказуемы…хоть в чем-то, вперед, удачи, всё позже и я очень вас прошу – не надо ничего усложнять, всё и без того сложно, ну же – вперед…и не вздумайте проявлять инициативу! - Но… - Господи боже, входите уже, я сам закрою! *** « Странная история» - внезапно вспомнился необъяснимо задумчивый тон, и Андрей остановился, запнувшись взглядом о нечто знакомое – эту вывеску он уже видел. Цифры – электронные, горящие четкими, белыми точками, отсчитывали время, и Андрей сглотнул застрявший в горле комок. Ощущения было неприятным – комок был сухим, словно в горло, толкаясь острыми краями, протолкнулся кусок сухого хлеба, и стало больно. Не хватало еще этого – эта раздраженная мысль пролетела быстро, и раздражение удвоилось – он злился на себя. Теперь стало понятно, что он снова ошибся – нужно было не терять время, изображая из себя детектива. Нужно было сделать то, что он делал сейчас – раньше, сразу, не разбираясь в деталях и не пытаясь понять. Его рассудок, привыкший мыслить логично и последовательно – подвел, и это правило сработало во вред. Эта заминка, время, потерянное на выяснение необъяснимого, оказалась роковой – Соня так и не включила сотовый и то, что он знал сейчас, лишь добавляло злости на себя. Там, в клинике, он перепутал всё, что можно было перепутать, и не понял главного – теперь расчет и логика вернулись, без лишних эмоций, обернувшись пониманием, но время было упущено. - Андрей Сергеевич, это капитан Волков, вы нашли девушку? Этот звонок, выдернувший его из растерянности там, на перекрестке, поначалу показался дурной шуткой. Он едва не съязвил в ответ, но человек по ту сторону сети словно почувствовал это и добавил сухо и официально: - В каком-то смысле случилось недоразумение, все доки на месте, все нашлось, правда, немного не там, где нужно, но, тем не менее…Вопросы остались. Вам нужно подъехать, когда вы сможете? Советую не тянуть. Заявление о пропаже у вас не примут раньше, чем через три дня, вы, где сейчас находитесь? Этот человек говорил странно и о странном. Сухой, равнодушный тон покоробил, но не настолько, как последние фразы. Вопрос прозвучал еще более странно и, он сам не понял, как вслух выскочило то, о чем не думалось: - Какое заявление? Вы меня на допрос вызываете? - Нет, пока нет, просто на разговор или вы хотите, чтобы все было оформлено официально? Я оставлю вам пропуск, подъезжайте. Капитан Волков назвал адрес, номер кабинета и отключился. Этот разговор не внес ни грамма ясности в случившееся, но посеял нечто, похожее на панику – это случившееся теперь выглядело еще страннее, чем прежде и вопросов явилось больше, чем ответов. Он не стал звонить Елене Леонидовне – не хотел пугать ее прежде времени, но после этого звонка понял, что не сделал этого зря – судя по всему, полиция уже добралась до нее сама. Он был уверен в этом – тон человека не внушал и намека на такт – его слова говорили сами за себя. Нужно было срочно исправить эту ошибку, и злость на себя слегка поубавилась - у него был номер. Этот номер он забил в сотовый там, в клинике, забил машинально, на всякий случай и сейчас это оказалось важным. Оставалось надеяться на то, что Елена Леонидовна ответит на звонок с чужого номера и Андрей, на ходу вытягивая из кармана сотовый, не глядя, шагнул под ближайшую арку. В ухо монотонно летели гудки, и надежда таяла с каждым новым сигналом. Гудки оборвались, знакомый голос произнес дежурную фразу и Андрей, уже не думая, как это выглядит, выдохнул в молчащий экран – Елена Леонидовна, это я, Андрей, нам нужно поговорить. В ухо тихо долетел щелчок и сотовый опустился в карман. Дико хотелось курить – он не мог понять сам себя, чувствуя только одно и это одно, с каждой секундой, звучало в душе все яснее – что-то не так. Не так было многое, но сейчас, именно сейчас, что-то было совсем не так, не так, как нужно – неправильно. Он отступил подальше, огляделся, щелкая зажигалкой, и удивился – мир вокруг снова изменился и он не помнил, когда это произошло. Всю неделю шел снег. Снег пошел в ту ночь, когда Соня попросила рассказать сказку. Он хорошо помнил это – темноту, снег, сыплющийся в стекло и крохотный, красный огонек, отраженный в этом стекле. Он много курил в ту ночь – слова давались непросто, и сказка оказалась длинной, длинной настолько, что когда она закончилась, он не поднялся и не ушел в спальню. Он рассказал Соне о рыцаре и далеко не всё, что он говорил тогда, теперь казалось правильным. В ту странную ночь он оказался откровенен настолько, насколько ни был ни с кем и никогда. Он не знал, почему говорил об этом и не знал, всё ли она услышала. Сказка закончилась на том, как однажды рыцарь забрел в неведомый, странный сад и встретил там юную фею, едва не сбив ее с ног. Он сам не заметил, как замолчал и понял, что молчит, только когда по ту сторону сети послышалось нечто невнятно странное – Ты…я слушаю…слушаю… Этот тихий шелест тогда подействовал странным образом – вызвал улыбку и неясный, какой-то вселенский покой, какого он тоже никогда не чувствовал. Очнулся он уже утром, проснувшись там же, на подоконнике и не ощущая ничего негативного – даже неудобная поза не помешала идеально выспаться, и дни полетели за днями, не отсчитывая ни минут, ни часов. Этот, самый первый разговор, который нельзя было назвать разговором, совершил нечто необъяснимое – с той ночи говорить с Соней стало легко, легко и просто. Он больше не подбирал тем и слов – и темы и слова подбирались сами и за прошедшие дни он узнал о ней, похоже, всё, что хотел знать. Всё, вплоть до мелочей о любимом цвете цветов или об отношении к буддизму. Почему сейчас Соня в первую очередь не позвонила ему, он понять не мог. Судя по тому, что он помнил, он стал ей другом, знал, что больше друзей у нее нет и то, что она не позвонила тогда и не звонила сейчас, невольно обращало к темным, нехорошим, беспокойным мыслям. Он не позволял им оформляться в слова, но знание, что они есть и теснятся где-то взаперти, но недалеко, отравляло и без того беспокойное состояние души. *** - Что-то еще? – незнакомый голос послышался откуда-то сверху. Мысли – странные, неуверенно пытающиеся нащупать выход, все еще теснились в рассудке, и с губ слетело, тихо и неуверенно: - Что? - Вы плохо себя чувствуете? – прозвучало ближе, и она подняла взгляд: - Нет, нет…все хорошо…я… - У нас есть что-то для вас…Особенное. Ягодный коктейль, горячий, молочный, мы делаем это только зимой, малина, корица, молоко…Не желаете? Тон был участливым, звучал искренне, и она растерялась, не думая, быстро кивнув в ответ. Лицо напротив – молодое, симпатичное – просияло и человек, улыбнувшись, кивнул: - Всё будет через пять минут. Официант ушел, взгляд скользнул вокруг и мысль, прилетевшая первой, оказалась не менее странной, чем все остальное – сюда она попала весьма странным образом. Пальцы, следуя за командой, вытянули сотовый, но мысли, внезапно полетевшие стройнее, отвлекли, отматывая время назад. Ей не пришлось думать над тем, куда спрятаться - толпа, снующая в вечерних сумерках, легко приняла ее и, затерявшись в этом бурлящем предпраздничном потоке, она, отчасти, пришла в себя. Люди, хаотично движущиеся вдоль тротуара, вели себя странно – они все куда-то спешили и в этой, наполненной смехом и суетой, спешащем потоке, она внезапно почувствовала себя лишней. Кто-то случайно, легко толкнул в плечо, потирая ушибленное место, она отступила подальше, к поребрику и почувствовала собственную дрожь – ей было холодно, неуютно и холодно. Она шла сквозь толпу – машинально, не отдавая себе отчета, считывая выражения встречных лиц и это, бессознательное наблюдение отразилось в размышлениях странным образом – внезапно, всё, что она надумала себе там, откуда в панике сбежала, показалось именно что – надуманным. Страх оказался слишком силен, и паника затмила собой все рациональное и вменяемое. Почему она поступила так, как поступила, теперь казалось сложным понять – рассудок, наконец-таки, пришел в норму и собственные действия казались нелогичными. Соня никак не могла вспомнить, какие мысли проносились в голове, когда она стояла там, в коридоре, вжавшись в жесткий, неуютный каменный угол. Эти мысли, так и не пришли к логическому завершению, оно крутились где-то совсем рядом, но нечто, мешающее отчетливо воспринимать происходящее и помешало и здесь – что толкнуло ее пойти в обратном направлении, она не поняла сама. Впереди, совсем недалеко, сиял открытым пространством перекресток и взгляд застыл – там, впереди, горел странным, оранжевым светом, светофор. Он загорелся тотчас, как она подняла взгляд и с каждым шагом, все меньше походил на обыденный световой сигнал – этот свет притягивал, не отпускал, звал к себе, подавляя мысли и волю и заставляя идти вперед. Он уже не казался просто светом – в центре, все отчетливей, проявлялось нечто темное и рассудок внезапно понял, чем это обернется через секунды – черным, вертикальным провалом зрачка. Кто-то окликнул ее – этот голос прозвучал странно, словно издалека, но свое имя она узнала, узнала и вздрогнула – в плечо снова, мягко толкнули. Толкнули не так, как прежде, это было совсем небольно, словно кто-то схватил за плечо, не рассчитав сил, спеша и волнуясь. Ощущение было настолько живым, что ее развернуло и перед глазами, очень близко, оказались ступени – высокие, засыпанные мокрым, затоптанным снегом, грязные ступени маленького незнакомого крыльца. Вход в это заведение был настолько незаметен, что она ни за что не увидела бы его в другой похожий вечер, но в тот момент, это маленькое крылечко показалось волшебным, словно там, за узким, полупрозрачным стеклом, она увидела другой мир – теплый, уютный и неспешный, мир, в котором царил покой. Эти странные воспоминания пролетали очень медленно, словно в замедленных кадрах кино и последним кадром оказался вид собственных пальцев, судорожно сжавших черный, немой сотовый. - Вы ждете кого-то? Или… - прозвучало это тихо, но она вздрогнула – эти, чужие слова, совпали с тем, что еще не оформилось в мысль, но витало в подсознании. Сейчас нужно было придти в себя и ответить. Губы снова показались чужими, бумажными и она шевельнула ими, удивившись, насколько вышло незнакомо: - Я…нет, а что такое? Вопрос слетел спонтанно, так, словно она прочла мысли обращенного сверху лица, и это лицо изменилось – на нем мгновенно отразилось удивленное смущение. - Просто…за вашим столиком осталось единственно свободное место, вы не будете против, если кто-то подсядет? Взгляд рассеянно окинул крохотный зал и поразился – она совершенно потеряла счет времени и, похоже, это длилось долго – полупустой зал теперь оказался полон. - Господи, да что же это такое? – мысль была быстрой, странной, как и все остальные, но необыкновенно живой – своей. - Девушка, с вами точно все в порядке? – теперь этот, уже знакомый голос, послышался очень близко и взгляд испуганно взлетел. Человек улыбался, но эта улыбка не совпадала с выражением лица и исчезла, как только взгляды встретились. Темно серые, чуть раскосые глаза смотрели с сочувствием и смущением – человеку, похоже, было не по себе. Неловкость, вечная спутница, тут же заставила лицо вспыхнуть, и стало не до собственных ощущений. Одернуть себя получилось мгновенно, и это ощущение оказалось приятным – она снова стала собой. Сотовый отъехал, сдвинутый чуть ли не на середину столика и Соня улыбнулась: - Простите, нет, все в порядке, конечно, я не против. Официант просиял, словно этими спутанными словами она сделала ему необыкновенно щедрый подарок, и обрадовано кивнул в ответ: - Отлично! Да и вам, повеселее будет. Он ушел, быстро растворившись в полумраке и Соня, не раздумывая, подхватила сотовый. Пальцы привычно скользнули, крохотная панель утонула в гнезде, но экран не откликнулся – черное, блестящее стекло осталось черным. *** - Телефон вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Оставьте сообщение… - снова, в который раз повторило никчемное устройство, и Андрей проговорил, не выбирая слов: - Соня, где ты?! Ответь, как только сможешь, перезвони мне, слышишь?! Это голосовое сообщение было пятым. Экран погас, но взгляд успел выхватить маленькие белые цифры и Андрей замер, не понимая себя – он не знал, что делать. Соня исчезла, пропала. С момента ее исчезновения прошло почти четыре часа и эти четыре часа показались длиннее, чем все предыдущие дни. Он не заметил, как пролетел час – тот, первый час, потраченный на бесцельные, бесплодные поиски и осознание того, что случилось. Он многое смог себе объяснить, когда яснее, фразу за фразой, восстановил в мятущемся рассудке разговор с доком. Все оказалось до нелепости просто, и Андрей хорошо помнил свою последнюю, злую мысль перед тем, как его прервали – все могло быть иначе. Эта мысль объясняла все и все объединяла – всю цепь странностей и ошибок и если ту, первую ошибку, он мог себе простить, то все, что последовало позже, простить было сложно. Это было слабостью. Он прекрасно понимал, что пора объясниться, но малодушно пользовался моментом – ему было комфортно все эти дни. Комфортно – без раздумий, принятия решений и сложностей. Он окунулся в безмятежность и увлекся процессом настолько, что упустил шанс. Ему казалось, что у него масса времени, что все можно отложить на потом, на более удачный момент, но судьба оказалась коварной – удачного момента не случилось. Ему было удобно – тепло, светло и уютно в этих разговорах ни о чем, без больных тем и неудобных ответов. Эти дни оказались странными – он почти не замечал их, погрузившись с головой во все это – новое, неизведанное и от этого волнующее настолько, что щемило душу. Они говорили о многом, но об одном он так и не смог ей сказать и это тоже было слабостью. Каждый вечер из этих дней он поводил в хосписе. На первый взгляд, казалось, что Святцеву не стало ни хуже, ни лучше, но Андрей знал, чувствовал, что это не так – Гришка таял, уходил, медленно, но неотвратимо. Ему, Андрею, уже не нужно было выходить – Гришка перестал стесняться своей слабости и даже пытался шутить, откручивая колесико на тянущейся под ворот толстовки, тонкой трубочке – Видишь, у меня и здесь…привилегия. Доза обезболивающего действовала по разному и Андрей не спрашивал – почему – иногда Гришка застывал с закрытыми глазами на десять минут и возвращался прежним, а иногда засыпал и тогда Андрей выходил на крыльцо, курил и старался ни о чем не думать или думать о чем-то другом. Это, другое, моментально приходило на выручку и становилось легче – он точно знал, что через пару часов услышит нежный, низкий, бархатный голосок и тихий, сводящий с ума, смех. Дни он почти не замечал и они пролетели словно один, все, кроме одного – тот день он запомнил. Во вторник, после обеда пришел Денис и этот день оказался самым сложным из всех. Утром, он без долгих размышлений, вызвал к себе Артема. Он долго раздумывал раньше – по пути в контору и пришел к выводу, что лучше места, чем собственный кабинет ему не найти. Поначалу ему все представлялось иначе, казалось, что правильным будет вызвать этого урода на улицу, но этот план никуда не годился – чем яснее он себе это представлял, тем яснее понимал, что план плох – там, на улице, сдержаться будет сложнее. Слова и фразы – хлесткие, жесткие, возникали и возникали в рассудке, он едва не проехал поворот и понял, что все это ни к чему. Ему отчего-то казалось, что сдержаться будет очень и очень сложно, но вышло все совсем не так, как ему представлялось – Артем не удивился. Он, словно был готов к такому повороту событий и, едва Андрей объяснил суть, позволил себе перебить: - Я все понял. Надеюсь, две недели отрабатывать не нужно? Андрей смотрел ему в лицо и понимал, что ненужным оказалось многое. Он внезапно понял, что объясняться не нужно – этот человек был недостоин того, чтобы говорить о Соне. Он не подал руки и не спросил, по какой причине здесь больше не нуждаются в его услугах, ему словно было все равно и это тогда не показалось странным. Этот человек не вписывался в его, Андрея, понятия о добре и зле, он просто списал это странное поведение на еще один изъян и разбираться в темных закоулках души человека, которого когда-то любила девушка, для которой он вчера сочинил сказку, он точно не хотел. Артем ушел, Денис отлично вписался в коллектив, о чем ему на следующий день объявил довольный Петр Алексеич и Андрей выкинул из головы все мысли об этом человеке. Он напомнил о себе сегодня – невероятным, темным образом, вернувшись неожиданно и непонятно – о нем упомянул в разговоре Кац. - Странно совпало, я не хотел об этом говорить, но…не знаю, мне уже не кажется это совпадением…- эту фразу док произнес очень осторожно и Андрей поразился, услышав остальное – Сонин неудавшийся принц явился в клинику именно сегодня и никто из сотрудников не смог внятно объяснить – зачем. - Он пришел с девушкой, представился представителем благотворительного фонда, ее представил, как прессу и спросил, где искать Севостьянова, по стечению обстоятельств…Машенька его встретила, она у нас недавно, вызвалась проводить…и отчего-то этот…оказался на третьем этаже…Я поначалу не понял и не связал, Соня звонила мне, но я был занят…а потом началось все это…- доктор не подобрал слова, но ему и не нужны были слова – то, о чем Кац не сказал, он уже понял раньше. Всё, действительно, казалось более чем странным – этот непонятный док, неделю проработал в клинике, но странности за ним все начали замечать одновременно и ясно только в это злополучное утро. Людей, которые словно внезапно прозрели, оказалось половина отделения, к обеду эти странности и их обсуждения дошли до Пал Палыча, но все оказалось поздно – самозванец исчез. Вместе с ним или до этого, исчез Артем со своей непонятной спутницей, сейф оказался взломан, началась суматоха, но самым жутким оказалось одно – Соня, она отчего-то настолько испугалась, что ушла, сбежала, не сказав об этом ни единому человеку и единственное, что утешало во всем этом пугающем хаосе непредсказуемых и необъяснимых событий, было то, что она ушла сама. Это подтверждала записка, найденная в палате, но и это, поначалу показавшееся благом, теперь вызывало беспокойство – эти странные слова ничего не объясняли. На листке плотной, белой бумаги было нечетко выведено десять слов – « Доктор Севостьянов не тот, за кого себя выдает, он опасен.» Беспокойство явилось тотчас, как явилась странная мысль о другом – что, если Соня не успела уйти сама, что, если этот странный человек успел перехватить ее по пути. Эта мысль оказалась ясной, четкой и ударила в мозг – больно, хлестко, наотмашь – так больно, что услышать знакомый звук получилось не сразу. Мысли все еще метались в поисках несуществующих ответов, и с губ слетело машинально: - Да, кто это? - Это снова я, Андрей Сергеевич, подъезжайте в управление, нам нужно поговорить…- человек снова продиктовал адрес, и возражать отчего-то показалось ненужным – теперь этот визит не казался неважным – ему нужно было знать больше, и вопрос сорвался сам, не связавшись с летящими мыслями. На том конце повисла пауза и уже чуть иной, тон прозвучал чуть мягче: - Нет, все не так плохо. Она ушла сама, есть запись. В ухо полетели гудки, оборвались, и стало тихо, так тихо, как будто пропал слух – он больше не слышал улицы, разговоров, клаксонов - ничего, кроме стука собственного сердца, оно стучало где-то в голове, в висках, глухо и быстро и по мере того, как приходило понимание, звук перемещался, утихая и успокаиваясь. - Закурить не найдется? – в спину легко хлопнули и Андрей обернулся – качнувшись, резко – он не терпел, когда кто-то чужой так беззастенчиво нарушал границы.