Чудеса случаются, а случайности - неслучайны ( новогодняя сказка)

- Вас проводить или…? Она не смогла с ним попрощаться. Она просто кивнула и он, просто кивнул в ответ: - Удачи вам, Соня. Кивнул, сказал это, развернулся и быстро зашагал вдоль пустеющего тротуара. Соня долго смотрела вслед высокой фигуре в черном, так долго, что не успела уловить, когда эта фигура растворилась среди сияющего огнями проспекта. Она, наконец, поняла, кто это. Поняла еще там, сидя за стойкой не стойкой и слушая его забавные речи. И ей хотелось запомнить. Девушку, растворившуюся в метельной поземке, она запомнила плохо. Помнились яркие, зеленые, без оттенка желтого, глаза, рыжие локоны ниже плеч, но детали этого лица помнились смутно, осталось лишь ощущение – желание добра. Это ощущение и помогло понять. Он много сделал для нее, этот странный незнакомец с бледным лицом и ссадиной на виске. Он пробил все номера, не заставив её рыться в памяти и, моментально забил в телефон, так, словно все это было нормальным. Это ни было нормальным – ни один менеджер любого другого салона никогда не стал бы, так заниматься совершенно посторонним человеком. - И поить чаем…- это, по привычке, вылетело вслух и Соня, осторожно погладила кончиками пальцев гладкий, плоский корпус в глубине кармана. Этот человек ни был человеком или был, но непростым. Он был ровно таким же, как рыжая незнакомка и желал ей добра. Эти расслабленные, теплые мысли текли легко, спокойно и быстро. Незнакомец не просто забил номера в телефон, он тактично удалился в подсобку, которой она тоже до этого не видела и, за время его отсутствия, Соня решила две проблемы – позвонила маме и Пал Палычу, и оба эти звонка оказались совсем не такими, как представлялись. Сейчас она шла, не выбирая пути и на этот раз, мир вокруг не изменился – снег все также сыпался с темного уже, неба и ветер так и не пришел. Было тепло и тихо. Люди так и сновали вокруг, по мере того, как она шла, их становилось всё меньше, но все это никак не отражалось внутри – внутри, в душе, было спокойно. Он не нашел только один номер, самый главный и, пока он искал, на его лице снова появилось это странное выражение – светлого предвкушения чуда. - Не знаю, в чем дело, не пробить, но я вам запишу номер конторы, это уже лучше, чем ничего – он улыбнулся, и она кивнула в ответ. Мама, с десятого сигнала, таки взяла трубку и в ухо долго летела длинная тирада, из которой Соня заключила одно – с ее телефоном странности случились задолго до того, как кухню окутало серое плотное облако. По маминым словам, она отправила кучу сообщений, но Соня ясно помнила, что телефон был пуст. Это, отчасти, объясняло то, что не позвонил Андрей. Возможно, он звонил или писал, но, по каким-то неведомым причинам, это не отразилось в сотовом. Странным было то, что сохранилось записка доктора, взволнованная и успокаивающая одновременно, но сейчас это было уже неважно – звонок отчасти прояснил хоть что-то из произошедшего вчера. Кац неясно выразился относительно всей истории, сказав, что многое объяснит при встрече, но ясно дал понять, что дата теперь неважна. - Приходите в любое время…Мне многое нужно вам объяснить. Кто-то вмешался в разговор, доктор отвлекся на что-то очень важное, и она попрощалась, ощущая нечто непонятное – неясное предчувствие. Она никак не могла понять, что именно чувствует, эта непонятность немного нервировала, но не настолько, чтобы выбить из колеи. Сейчас, когда часть проблем пусть неясно, не до конца, но разрешилась, нужно было собраться и сделать самый важный звонок. она так и не позвонила, там, в странном салоне связи, ей не хватило времени - она знала, что этот разговор будет длинным. Говорить о странностях, о том, что она осознала полчаса назад, как и признаваться в обмане, по телефону было неправильным, лишним. Об этом нужно было говорить иначе – глаза в глаза и сейчас нужно было продумать, выверить каждую фразу для того, чтобы выпутаться из всего этого – странного, непонятного, недосказанного и беспокойного. - Или не говорить вовсе…- эта мысль вылетела по привычке, вслух, ботинок скользнул, тело с трудом удержало равновесие и внезапно, мир вокруг покачнулся и исчез – воспоминание ударило, мгновенно, так, словно ждало этого момента и этого неловкого движения. - «Зачем? Здесь короче…» - он сказал это тогда, сказал вслух, но значение этих слов долетело до разума только сейчас. - Он знал…- эти два коротких слова прозвучали хрипло, словно извне и темнота, глухая, абсолютная, отступила, ударив взамен иным – гулко стукнувшим в виски непониманием. Нечто вязкое, мокрое, ворохом полетело в лицо, забиваясь под капюшон и обдавая холодом, но ей было все равно – в голове, одно за другим, таким же холодным ворохом, пролетело легкое и значимое, забытое и незначительное, всё разом и по отдельности, всё, теперь казавшееся немыслимо важным. Воспоминания пролетали, множились и последним, странным и ярким, прилетело первое странное, осознанное еще тогда, но прочно забытое – « Вам нехорошо?!» Взгляд застыл, плохо различая то, что видел, и ее качнуло назад. Устоять получилось, но ощущение оказалось жестоким – позади не было теплой, надежной стены и под локтями не оказалось осторожных, но крепких ладоней. Понимание так и не пришло. Все эти догадки казались правильными и слова, слетевшие в темноту, были верными, но верить не хотелось – совсем. - Он не мог…зачем…- собственный голос показался неестественно громким, и Соня вздрогнула, очнувшись. Взгляд – сухой, непонимающий, устремился вперед, и знакомый голос прозвучал до больного ясно – … « Я вам соврал…» Эти три слова, сказанные в тот, первый вечер, были сказаны не просто так. Тогда она ошеломленно вслушивалась в мгновенно изменившийся, нервный тон и Андрей сменил тему. Он вернулся к этой теме через пару минут, и она ухватилась, не понимая, совсем не понимая, что он хотел сказать. Свет – желтый, яркий, знакомый, мигнул и погас. Окружающее пространство погрузилось во мрак и окна перед глазами засияли ярче – высокие, узкие окна с разноцветными шторами. Понять все до конца, так и не вышло. Мир снова изменился и эта перемена, снова совпала с тем, что она чувствовала – снег метался вокруг, как и пролетающие, рваные мысли, летел в лицо и был мокрым, смешав лед и тепло… …По лицу текло что-то горячее – пальцы, очнувшись, стерли это, странное. Но оно побежало снова и свет, яркий, желтый, вспыхнувший вновь, разлился, превратив разноцветную оконную череду в сплошную, пятнистую линию. Слезы просто катились из глаз, и она не успевала их смахивать. Непонимание – это словно возникло вновь и застряло, повторяясь и повторяясь и Соня, уже не пытаясь разобраться хоть в чем-то, шагнула вперед. Шаг ускорялся, ветер вокруг метался, бросаясь снежными клочьями, и она побежала, не выбирая дороги – там, за углом, были ответы на всё – просто нужно было добежать. *** - Андрей Сергеевич…чертовщина, опять пробка…да что ж они все бьются, олени тупорогие…- ошарашено прозвучало рядом, Андрей взглянул и не удивился – впереди, почти ровно также, как час назад, собиралась пробка. Это было неожиданно, но удивление не пришло, вместо него пришло другое – беспокойство. С некоторых пор, а именно – со вчерашнего вечера, он многое понял о случайностях и знаках и понял еще одно – не все эти знаки и случайности – вестники добра. Добро и зло перепуталось, смешалось во всей этой странной истории и сейчас, он почувствовал странное – интуитивное, не объяснимое ни логикой, ни здравым смыслом, какое-то темное беспокойство. Взгляд быстро метнулся за стекло и с трудом, но разглядел среди белого, мечущегося хаоса, табличку с адресом. Судьба ли, некие тайные силы или что-то еще, необъяснимо и непонятное двигало временем и пространством, было уже неважно. Беспокойство усиливалось, и он уже не мог это игнорировать – что-то снова было не так. Эти слова, временами прилетавшие и обозначающее нечто странное, тоже не удивили, но побудили к действию. Руки скользнули в карманы, пальцы удостоверились, что все нужное он не выложил и не забыл и Андрей высказался, вынув сигарету и стараясь сдерживать неясную, но четко ощущаемую тревогу: - Я пройдусь пешком, здесь недалеко, простите, что бросаю, но… - огонек погас и он прервался, снова щелкнув тугую кнопку. - Думаю, это ненадолго, вон, впереди, гайцы мигают, щас разгребут и поедем… - тон прозвучал растерянно и Андрей выбрал слова. Выбрал и повернулся уже спокойно: - Нет, я не могу ждать. Я обещал, я позвоню насчет няни, попозже. - Спасибо, ну…Я тут, если что, полчаса точно – Денис взял себя в руки и стал взрослым. Обиженный мальчишка, посчитавший, что его бросают и не берут в приключение, испарился и Андрей кивнул, улыбнувшись на это приятное изменение: - Отлично, до связи. - До связи…- тихо долетело до слуха, но оборачиваться он уже не стал, боком выбираясь из узко открывшейся дверцы – открыть ее, как положено, было невозможно. Эта пробка оказалась плотнее той, с которой все началось, и выбраться получилось сложно – чертыхаясь и плутая в лабиринте, хаотично упертых друг в друга, гудящих железных тел. Это, еще одно отличие, тоже отметилось и тоже не внесло успокоения. Все вокруг казалось темным, враждебным - эта пробка, возникшая из ниоткуда и вставшая на пути, непонимание, нечетко отдавшееся в рассудке и окружающий мир. Погода сменилась снова – тяжелый, мокрый снег превратился во что-то более легкое, но это легкое, было отвратительным – оно летело в лицо, забивалось за ворот и казалось, лезло в душу – настырно и холодно. План снова поменялся, быстро и просто, но это не напрягло, как бывало всегда и это тоже не удивило. Он выбрался на тротуар и, не стряхивая пальто, быстро зашагал к знакомой арке – беспокойство все быстрее гнало вперед, и он уже не хотел задумываться, почему. Думать не хотелось совсем, ни о чем и дверь парадной оказалась перед лицом неожиданно быстро. Нужно было отшатнуться и взглянуть на окна, но он не успел – дверь распахнулась и навстречу, большим кулем, выкатилась дама. Андрей машинально, спиной, отступил со ступенек и машинально протянул руку. - Надо же, не перевелись еще джентльмены на Руси – пропело в лицо, и он изумленно вскинул взгляд. Весьма преклонного возраста, дородная дама, взглянула весело – умный, цепкий взгляд не отпускал, и слов не нашлось. - А я вас знаю, маска, вы Андрей, Сонечкин кавалер, у вас еще машина…на танк похожа…весьма уродливое создание. Монолог совершенно не совмещался с реальностью. Мрачная, неясная картина, нарисованная в воображении, рухнула и рассыпалась – это живое, заинтересованное лицо и не менее живой тон, словно вернули на землю из мрачного, потустороннего морока. - Вы правы…не имею чести знать…- он сам не понял, как подхватил тон, и ответ не заставил ждать – дама рассмеялась: - Вы замечательный, Еленочка права, я Элеонора Леопольдовна, соседка…сверху. Приятно познакомиться, очень много о вас слышала…и всё хорошее. Вы, правда, настолько хороши или это грубая лесть? - Конечно, лесть, у меня масса недостатков…Вы не знаете, Соня…у меня нет ключей…- тон сбился, ушел в косноязычие и взгляд таки метнулся наверх – знакомое окно слепо чернело на серой стене. - Вы еще и самокритичны, похвально…Я не знаю, голубчик, но вы напрасно смотрите в окна, у них еще два окна на ту сторону выходят, вот, держите, не стесняйтесь! – за рукав довольно бесцеремонно дернули и Андрей автоматически подставил ладонь. Брелок – теплый, маленький, оказался в пальцах и, уже позади, громко прозвучало, снисходительно и иронично: - Оставьте себе, у меня есть дубликат! - Спасибо! – он обернулся уже от двери, но дама, солидно вышагивая, даже не обернулась. Она плыла по двору, высоко держа голову и выпрямив спину, и казалась странным, живым айсбергом, плывущим среди фантастического, белого апокалипсиса. Сравнение, помимо странности, вызвало еще одно, не слишком приятное воспоминание и Андрей заспешил. Три этажа он пролетел, не заметив ступеней и звонок, долетевший из-за двери, показался волшебством. Сейчас, здесь, он отчего-то решил, что ошибся, что беспокойство, темное, мрачное, было лишним и сейчас этот необъяснимый морок рассеется и исчезнет, как дым. Звонок захлебнулся, словно устал, и кнопка снова утонула в панели. За дверью ничего не происходило. Звук щелкнувшего замка не послышался и Андрей, отпустив кнопку, прислушался. Какой-то тихий, странный звук долетал из-за запертой двери и он понял, что это, только подступив совсем близко – за дверью мурлыкал кот. Он не делал это, как делают все коты – это не звучало постоянным, непрерывным тарахтением, это звучало, как вопрос. Тимофей, время от времени, издавал эти странные, вопрошающие звуки и Андрей развернулся, привалившись спиной к двери – Сони не было, Денис ошибся. Звук за спиной изменился, превратился в нечто неприятное, и Андрей оттолкнулся от этой немой, ненужной двери. Кот царапал дверь – он чувствовал, что кто-то стоит за ней и Андрей шагнул вниз, на площадку. Куда и почему могла уйти Соня, было непонятно, но сейчас не нужно было суетиться, нужно было понять и придумать новый, пусть временный, но план. Пальцы машинально вытянули легкую, твердую коробочку и зажигалку, и взгляд уперся в белый, мечущийся экран – за огромным окном парадной, царил хаос – снег метался, меняя направления, бросался в стекло и падал вниз, осыпаясь сухим, неприятным звуком. Он оказался прав, что-то было не так, но искать точку отсчета своих ошибок было поздно. Соня могла пойти в маркет, за сотовым, это предположение казалось самым логичным, но Андрей уже знал, что в этой истории полагаться на логику было бессмысленно. Всё, что произошло за этот короткий срок, с одиннадцатого декабря, было важным и имело огромный смысл, но контролировать это не представлялось возможным. Он не мог ничего контролировать, совсем, абсолютно и вместе с этим осознанием вместо беспокойства, внезапно явилась злость. Всё, с самого начала, пошло неправильно. Он принял неправильное решение, испугавшись того, что ему не поверят, не поймут или поймут неправильно. Он был чрезмерно осторожен и эта осторожность, со временем, обратилась в трусливое малодушие – чем важнее для него становилась Соня, тем страшнее было признаться в том, что он был с ней не честен. Он не лгал ей, прямо, нагло, в глаза, как сделал в свое время Артем, но не смог пересилить свой детский, фатальный страх – страх нелюбви. После вчерашнего вечера всё это, вся эта нелепая игра в недосказанность, уже утром казалась неимоверно глупой, но обстоятельства вмешались снова и он снова не успел. Сейчас, здесь, в нем кипела злость – на себя, на обстоятельства, и на странных, непонятных сущностей, эти обстоятельства создающих. Он уже не понимал, что из того, что случилось, было чистой случайностью, а что некие силы подтолкнули для развития событий и злость, с каждой секундой лишь усиливалась. Виноват ни был никто, и виновны были все – Феликс, он сам и некое личное зло Феликса, представляющее собой чистую, абсолютную ненависть, обращенную в одержимость. Именно это – одержимость двигало личным злом Феликса, ибо только это могло толкнуть человека на полное безумство – найти Артема, посулить ему нечто, ради чего тот был готов на многое и явиться в реальную, настоящую жизнь. Этому человеку или нечеловеку, было совершенно безразлично всё – деньги, Артем, Соня, клиника и всё, что случилось в ней – всё это он запланировал заранее и проделал это с одной, единственной целью – вызвать панику и заставить Соню сбежать. Почему он делал всё это так долго, было неясно и взгляд, застряв на уродливой, мокрой кляксе, медленно сползающей по стеклу, подсказал, быстро и просто, обозначившись в пустом, наполненном злостью рассудке – он просто был садистом. Ему доставляло удовольствие наблюдать за развитием истории, и он выжидал момент – день, когда совершит зло – конечное, необратимое и это убьет всех, если не физически, то морально. Это, наконец, пришло – полное, истинное понимание. Он смог изменить себя и судить других иначе, не по себе. Пальцы дрожали. Язычок пламени плясал перед лицом и Андрей понял, что смотрит в отражение только когда сигарета, слепо, ткнулась в стекло. Странная дрожь пробежала от пальцев вверх, добралась до висков и Андрей, глубоко вдохнул, возвращаясь в себя. Морок, который он сам назвал этим словом, убрался, ушел вместе с этой странной дрожью, шевельнув мокрые волосы и пальцы, тоже перестали дрожать. Зажигалка щелкнула – здесь, по эту сторону мира и Андрей затянулся, глядя на белый, мечущийся за окном, хаос. Он знал, что он прав, рассудок перенапрягся, изменив состояние, сложил всё воедино и выдал единственно верный ответ. Ответ на все вопросы, неясности и непонимания. Он узнал, догадался почти обо всем, но это не принесло ничего светлого. Это знание всё объясняло, но не давало ответа на главный вопрос – что будет теперь. Надеяться на то, что Феликс сможет « что-то исправить» после вчерашнего допроса у Ветрова, было нельзя – Андрей так и не понял, что именно сделал Феликс, но то, что он нарушил какой-то неведомый закон, было очевидно – человек, устроивший ему допрос, дал это понять без слов. Феликс, похоже, сам оказался вне закона, и было совершенно неясно, чем ему грозит то, что он совершил. Происшествие с сотовым Сони тоже было из этого рода странностей, посланных извне, но понять, с какой стороны конфликта был нанесен этот удар, сейчас не представлялось возможным. Почему она не позвонила утром или все это случилось еще ночью, было непонятно тоже и ответов у него тоже было два – либо она не успела, либо не захотела и оба эти ответа тоже не были светлыми. Нужно было найти её, сейчас, немедленно, до того, как случится что-то, что невозможно будет исправить. Он подумал об этом именно так – неясными словами, не обозначающими четкие действия. Он просто не знал и не хотел знать и думать о плохом. Надежда – эта вечно мешающее ему жить, ненужное чувство, так и не убитое окончательно, тлело, светилось где-то в глубине души, но разгореться не могло – надеяться на кого-то, кроме себя, он не имел права. Эта, высокая мысль, прилетела последней, и Андрей, мрачно усмехнулся своему неясному отражению: - Разгребай. Он не знал, куда нужно идти, но стоять и ждать, просто не мог. Злость уже давно ушла, явив вместо себя некое странное, мрачное, полное неясных предчувствий состояние, которому не было названия, и он не стал его искать, сорвавшись с площадки и снова не замечая ступеней. Дверь парадной открывалась с трудом – ветер, словно нарочно, давил ее снаружи, прижимая сильно и жестко. - Вот уж хрен – вылетело вслух, навстречу этому злому и холодному и дверь подалась, издала скрип, больше похожий на стон и легко отъехала, исчезнув в плотной, белой пелене. Снег летел со всех сторон, ветер не имел направлений, но ему было все равно, что это – ошалевшая питерская погода или происки чего-то неведомого. Он шел почти наугад и ввалился в арку, едва не промахнувшись – пальцы вытянутой руки скользнули по холодной, словно сырой, стене. Андрей выдохнул, со свистом, сквозь зубы и взглянул вперед – свет проспекта виделся в четком проеме арки странно – затянутым белой, плотной простыней, экраном. Эта арка не была длинной, в ней было всего пятнадцать шагов, это он уже знал и сейчас, мысленно отсчитывая цифры, смотрел только вперед. Мир менялся, снова менялся и менялся на глазах – плотная пелена рассеивалась, превращаясь в мелкое сито, решето, прорехи ползли, обращаясь в большие, черные промежутки и едва в голове прозвучало « пятнадцать», мир приобрел четкость. *** - Сонечка!...Что ты…ты откуда, господи, откуда ты узнала?!...- этот потрясенный тон объяснил всё. Она не успела сказать ни слова – Людмила Афанасьевна оказалась первой, кого она встретила, и шок не случился – она просто поняла все сама, без слов. - Пойдем ко мне.- маленькая, легкая ладонь, теплая и живая, подхватила, осторожно сжав замерзшие пальцы и от этого живого жеста стало легче. - Когда это случилось? – слова вылетели тихо, но спокойно и Людмила Афанасьевна отозвалась мгновенно, распахивая перед ней узкую, белую дверь: - Давай…раздевайся…Господи, да ты замороженная вся…Соня! Последнее прозвучало, как оклик и она вздрогнула, приходя в себя. Теплые, карие глаза смотрели с болью и эта боль, видимая, ясная, привела в чувство быстро, быстрее, чем оклик. Людмила Афанасьевна уже отступила, вешая ее пальто и Соня, впервые, а последнее время почувствовала в себе нечто живое – стало неловко. Эта маленькая женщина, суетящаяся за узким, стоящим от окна, шкафом, любила ее. Она любила всех и любила их любых – злых, непонимающих, истеричных, ушедших в себя – разных, любила, не обращая внимания на то, что любому другому могло показаться диким. Чай, горячий, но не обжигающий, показался до странного знакомым на вкус и наружу, вслух, бессознательно, вылетело нечто вменяемое, но странное: - Это мед? Сегодня все угощают меня медом… - Всё? Всё нормально? Детка, я…давно хотела сказать тебе одну вещь…- теплые руки обняли за плечи, и Соня закрыла глаза – что бы ни хотела сказать Людмила Афанасьевна, она всегда была права. Руки на плечах шевельнулись, и она повернулась, прижавшись лицом к мягкому, теплому и живому. - Всё, малышка…я знаю, как тебе больно, но это…было неизбежно и ты об этом знаешь…- тонкие пальцы осторожно сдвинули мокрые волосы со лба, но Соня упрямо спряталась глубже, под эти теплые, ласковые руки. Послышался тихий вздох, и Людмила Афанасьевна вернулась к тому, с чего начала: - Я давно хотела тебе сказать, но…у меня не хватило духу…и я бываю малодушной. Детка…тебе не нужно больше быть здесь. Соня дернулась, не понимая, но ладони, на этот раз прижали ее голову сами, осторожно касаясь чего-то холодного, стекающего за ворот и, словно, льющегося в душу. Слова еще не уяснились до конца и возмущение, пришедшее первым, не ушло, но противиться этим рукам она не могла. - Послушай, не надо злиться. Это место…оно не для тебя, ты умничка, но…всему есть свой предел. Выбери что-то другое…Я знаю, ты не сможешь обходиться без…чего-то похожего, но это…тебя убьет, так нельзя. Руки соскользнули и тепло ушло. Холод, непонятный, пробирал нервной дрожью и с губ слетело, короткое и упрямое: - Почему? Людмила Афанасьевна ушла, отступила, снова подхватив чашку и эта короткая пауза, оказалась нервной. Она не считала себя слабой. Она знала, зачем она здесь и умела абстрагироваться. Чаще всего умела, на этот раз просто не получилось…- эти мысли были правильными, но что-то в них было не так. Она не могла понять, мысли закончились и взгляд уперся в янтарную, подернутую светлой пеночкой, исходящую паром, наполненность. - Ты знаешь, что я права. Людмила Афанасьевна сказала это тихо и коротко, и Соня подняла взгляд. Хозяйка, как здесь её негласно называли, сидела напротив, аккуратно волнуя чай в большой красной кружке и Соня, неожиданно для себя поняла, что казалось неправильным в собственных мыслях – неискренность. Она словно давно была согласна с Людмилой Афанасьевной, но что-то мешало это понять раньше. - Это не слабость, это…другое. И не думай так о себе. Он…оставил тебе кое-что…- Людмила Афанасьевна поднялась, ложка звонко звякнула о край кружки и Соня, уже зная, что увидит, сжалась, не понимая себя. Она не хотела это видеть. Впервые за все время, проведенное здесь, она не хотела видеть то, что уже несла Людмила Афанасьевна. Вся эта борьба с собой осталась внутри, она ярко и больно плескалась в душе, но рука послушно вытянулась и взяла то, что оказалось перед лицом – этот портрет был лучшим из всех, что она видела. - Он сумел уловить все самое ценное…Мне очень жаль… - Когда это случилось? – она повторила вопрос. Это было важно и сейчас отчего-то стало важным вдвойне. - Почти неделя прошла, это случилось в твой первый день в клинике, ты ведь это хочешь знать…Ты же знаешь, как это бывает…внезапно, резкое ухудшение и…всё. - Да знаю…Откуда вы знаете про клинику? – Соня не отвела взгляд от листа и отчего-то не удивилась услышанному. - Мы с Пал Палычем, Кацем, старые знакомые, когда-то работали вместе, он позвонил по совсем другому вопросу, но…все как-то странно переплелось… - Андрей Сычев…Андрей Сергеевич, вы хорошо его знаете? Вы пересекались? Он здесь бывал раньше? Потрясение ушло. Боль осталась, но ослабела – жизнь вмешалась и это вмешательство привело в чувство быстрее, чем что либо иное. Соня только сейчас поняла, что может узнать о нем что-то важное, другое, то, о чем он никогда не скажет сам и что может пролить какой-то свет и развеять сомнения. Мыслей было много, все они были спутанными, но все, до единой, были живыми. - Андрей Сергеич? Нет, как ни странно, мы ни разу не пересеклись. Он бывал здесь, редко, но бывал, и в эти редкие визиты меня вечно не было на месте. Я общалась с другими людьми…хотелось бы мне с ним познакомится, наши девочки от него просто…до странности…слова не подберу…Мы с ним говорили сегодня…днем. Отчего-то это не звучало легко. Людмила Афанасьевна говорила быстро, но неспокойно. Это было ей не свойственно, странно, в любых обстоятельствах эта женщина умела сохранять железную выдержку, но сейчас в ней звучало, то, чего не было никогда – нервозность и неуверенность и Соня, неожиданно для себя, сказала вслух то, о чем не думала говорить: - Святцев, Григорий Александрович…мне нужно его увидеть, это очень важно, как он? Я могу… Людмила Афанасьевна не ответила. Она смотрела за окно и Соня не поняла, когда она успела там оказаться, она пропустила этот момент. Пауза затягивалась и вместе с этой паузой, в душе что-то натягивалось – очень тонкой, больной стрункой. Мыслей не было, они ушли, все до единой и холод вернулся. Это было несправедливо. Это было неправильно, больно и несправедливо, струнка в душе, натянувшись до предела, лопнула и вслух, тихо, в ответ на эту холодную паузу, вылетело короткое и гневное: - Нет. - Да. – Людмила Афанасьевна обернулась и очень быстро оказалась рядом. Лицо снова уткнулось в теплое и живое, холодные волосы снова шевельнулись под ласковыми пальцами, и она смогла выдавить нечто, не вдумываясь в смысл слов: - Андрей знает? - Нет, никто не знает…вечер…Я всем позвоню утром. Ты же знаешь правила… - Не надо, я сама скажу ему…не по телефону…когда это случилось? – слова вылетали глухо и сухо, с трудом выталкиваясь наружу и руки мягко провели по плечам: - Два часа назад, он…с утра не приходил в себя, очнулся совсем ненадолго, посетители пришли и…словно чудо случилось, но…нет… - Он обещал мне дожить до Рождества…как же так… - она не могла больше сидеть. Боль осмыслилась и обрела силу – она знала, что исправить это нельзя и не знала, как сделать так, чтобы эта боль была не такой страшной для человека, который ни был тем, кем хотел казаться – жестким, сухим, отвлеченным и не имеющим эмоций. Мысли снова заметались, пытаясь найти опору в этой череде бессмысленной, острой боли и с губ слетело то, что показалось важным: - Когда он был здесь, Андрей? - Соня, ты…успокойся…- живой, сочувственный взгляд карих глаз, взглянул прямо в глаза и за плечи слегка встряхнули – Спокойно. Он не был здесь только вчера, он приходил каждый вечер и …наверное они успели попрощаться. Тебе нужно успокоиться, слышишь меня? Ты что? - Мне нужно позвонить, который час?- слова вылетали независимо от сознания. То, что и как говорила Людмила Афанасьевна, было важно и умом, Соня понимала, что нужно взять себя в руки и стать тем, кем должно, но выходило плохо. - Семь, без четверти, я выйду, ты звони и дождись меня, слышишь? - Семь?...да, я…спасибо…- эти бессвязные слова вылетели в уже закрытую дверь – Людмила Афанасьевна тактично вышла, неслышно прикрыв за собой дверь и Соня метнулась к старомодной рогатой вешалке. Она совершенно забыла о времени – потерялась во времени, пространстве, размышлениях, странностях и событиях. Этот день словно растянулся в немыслимо длинный срок, который нельзя было просто назвать днем. События – разные, перемешанные и перепутанные, наполненные разными эмоциями следовали друг за другом непрерывной цепью и, с каждым новым звеном становились всё сложнее. Этот день выглядел перевернутой пирамидой и сейчас светлое, солнечное утро казалось крохотным, острым основанием, на которое все тяжелее нагромождалось все прочее – сложное, непонятное и несправедливое. Этот странный образ возник в воображении и нехороший, пугающий холод снова обдал душу – Соне вдруг показалось, что она представляет собой ничтожно малое, слабое существо, над которым нависло нечто огромное, тяжелое и неустойчивое. Взгляд рассеянно, возвращаясь в реальность, скользнул вокруг и замер на небольшом, полностью заполненном цветом, листе. Это яркое пятно притягивало взгляд, и он едва не поплыл снова – ушедший за черту мальчик сделал ей невероятно щедрый подарок, вложив в этот рисунок всё, что чувствовал. Боль из душевной внезапно обратилась иной, и Соня отвела взгляд – быстро, как по команде – она снова прикусила губу и снова этого не заметила. Это не испугало, но привело в чувство. Нужно было забыть, на время забыть, абстрагироваться и сделать то, что должно – человек, которому нужно было помочь, был здесь, на земле, и она не имела права расклеиваться. Он ни о чем не знал – ни о ее вчерашнем паническом бегстве, ни о клинике, ни о причине, по которой она там оказалась – он ровным счетом ничего не знал… - Или знал? – это вылетело вслух и прозвучало уже не растерянно. Она устала. Устала от недосказанности, вранья и балансирования на грани. Эта глупая игра зашла слишком далеко – эта мысль не была четкой и не объясняла всего, но времени на раздумья снова не было, и Соня нажала вызов, упорно отгоняя от себя эти назойливые мысли обо всем сразу и выпалив тотчас, как по ту сторону послышалось короткое и сухое «да»: - Добрый день, то есть вечер, будьте добры, мне нужно поговорить с Андреем Сергеевичем, это срочно… - Его нет, девушка, он вышел…ушел, вы знаете, который час?! Женский голос звучал устало и раздраженно. Это раздражение ощущалось на расстоянии и с губ едва не слетело нечто язвительное, но она сдержалась и заспешила, так, что зазвенело в ушах: - Это очень, очень важно, вы не могли бы дать мне его номер…я случайно удалила номер…или адрес… - слова закончились – это звучало странно, если не глупо и в ответ моментально долетело еще более раздраженное: - Вы в своем уме?! Адрес?! Звоните завтра…дурдом на выезде, адрес ей, охамели…Если у вас нет номера, значит это не настолько важно, как вам кажется. В ухо, резко, диссонируя со звоном, полетели гудки и взгляд, растерянно застыл на черном, онемевшем экране. Девушка по ту сторону сети позволила себе многое и это многое, звучало странно. Кем бы она ни была, это, последнее, было сказано совершенно издевательским, ядовитым тоном и внезапно что-то в этом голосе или в самом тоне, показалось знакомым. « Вы не модель? Хотя нет…рост у вас…» - тогда это звучало иначе, в тоне не было раздражения, но пренебрежение, смешанное с неоправданным, непонятным высокомерием, звучало ясно. Ощущение было мерзким – эта девица говорила так, точно хотела не только унизить, но и оскорбить. - Так, будто право имеет…- выхода не было. Радость, мгновенно вспыхнувшая оттого, что ей ответили, настолько быстро сменилась на противоположное, что понять всё – никак не выходило. Мысли все еще путались, торопливо пытаясь выдумать хоть что-то, но руки уже сдергивали пальто – вспомнить номер она не могла. узнать его как-то иначе, возможности не было и единственно верной мыслью оказалось одно – нужно успеть. Каким бы тоном ни говорила эта странная девушка, она была единственной, кто мог помочь. Она спуталась, поменяв « вышел» на « ушел» - и Соня замерла, оборвав себя и пытаясь привести в порядок скачущие в хаосе мысли. С недавних пор она начала понимать, что далеко не все окружающие ее люди, желают ей добра и эта девушка, вольно или невольно, попадала в этот, очень короткий список. Она оговорилась, и было совершенно неясно, сделала она это случайно или же намеренно. Почему и как она оказалась в клинике вместе с Артемом, было еще одной, не поддающейся разумным объяснениям, загадкой и думать еще и об этом, Соня просто не могла. Так или иначе, где-то совсем недалеко, в неведомом офисе, который Андрей иронично называл конторой, еще не было закрыто и это было единственным местом, где она могла если не встретиться, то узнать координаты. « Поехали ко мне…» - жарко шепнул в щеку знакомый голос и досада снова, больно, щелчком, ударила душу – все это теперь казалось глупостью, собственной упертостью в нечто, не имеющее значения. Сейчас, здесь, в этом месте, это ощущалось острее, чем где либо и когда либо. Человек, шутивший с ней пару недель назад и мальчик, к которому она отчего-то относилась иначе, чем к другим, ушли, исчезли из этого мира. Они многое сделали и очень многое, сделать не успели – это было горько, больно и несправедливо, но они не успели не по собственной воле, она же, сама, отказалась от того, что ей щедро подарила судьба. Вчерашний вечер мог стать последним – неясная, затолканная вглубь подсознания, догадка, наконец, оформилась в четкую, ясную мысль и пальцы, словно по команде, быстро, не путаясь, застегнули пальто. Взгляд быстро пробежался по кабинету, и дыхание на мгновение прервалось – на столе, аккуратно сложенным горбиком, лежало нечто до боли знакомое. Вздох застрял, не вылетев – колючим, тяжелым комком и Соня осторожно, как нечто живое и хрупкое, подхватила это со стола – голубое, легкое, покрытое смешными, кувыркающимися фигурками. Людмила Афанасьевна не сказала об этом ни слова, но Соня знала, что это – это был еще один, последний привет. Комок, колючей льдинкой протолкнулся внутрь и колпачок, бережно опустился в сумку рядом со свернутым трубкой, уже не цветным, листом. Пальцы решительно дернули язычок и эти, вызывающие разные чувства, больные напоминания, исчезли из поля зрения. Теплый, желтый свет мигнул и погас. Под ногами, на серой затоптанной дорожке неясно засветились разноцветные пятна, сырой, холодный ветер полетел в лицо и руки, неосознанно взлетели, но не совершили движения. Капюшон уже был за спиной, его сдуло, сдвинуло назад, руки застыли, и ощущение дежавю накрыло с головой, погасив все – неосознанное и осознанное. Свет вспыхнул снова – ярко, тепло, но ощущение осталось и взгляд, скользнул вокруг. Все было, как тогда и было иначе – сугроб у заборчика стал в два раза выше, на дорожке не блестели лужи, и морская галька исчезла под рыхлым, внушительным слоем осевшего снега. В воздухе висела мелкая, белесая взвесь, на глазах обращающаяся в крохотные, прозрачные капли и взгляд не обернулся на разноцветные окна – окружающий мир был просто похож на тот, странный вечер, изменивший всё, но был иным. Иным был мир, и всё в этом мире теперь было иначе – она стала собой, но стала другой. Эта странная, путанная мысль, оказалась более чем странной – думать о себе в третьем лице, это было уже слишком. Это все нервы – этими тремя словами когда-то давно бабушка объясняла все, что ни происходило с ней с самого детства – все странное, непонятное и эмоциональное. Она говорила эту фразу, поила чаем с медом и укладывала ее в постель. Это воспоминание, теплое, живое, прилетевшее ни с того ни с сего здесь. сейчас, тоже было странным, но отчего-то успокоило. Взгляд метнулся вперед, к калитке, за которой когда-то исчезла высокая, еще незнакомая фигура и Соня не шагнула к ней – двор за последним, желтым фонарем казался черным, пустым провалом. С некоторых пор она стала иначе относиться к случайностям, знакам, совпадениям и сейчас, то, что было перед глазами, тоже показалось знаком – туманная, шевелящаяся, словно живая, немая чернота двора выглядела, как предупреждение. У нее не было времени на размышления. Время снова изменило ход и теперь словно сжалось, подавая сигналы и знаки. Путь через двор был короче, но явно опасней и Соня, не позволяя себе размышления об опасностях и причинах, просто шагнула за угол, ровно также, как в тот, первый вечер. За углом, калитка оказалась распахнута, недлинный путь до проспекта освещал одинокий белый фонарь и в душе, словно зажегся свет. Шаг все ускорялся, белесая взвесь таки обратилась в водяную пыль, летящую в лицо, но эти ощущения совсем не мешали, ни идти, ни думать. Как только она шагнула за невысокий, железный заборчик, тяжесть, давившая душу там, позади, с каждым шагом уходила, становилась легче, и мысли приобрели иное направление, оформляясь яснее и четче. *** Он шагнул из арки в этот новый, изменившийся мир и поймал себя не на мысли – на ощущении. Он понял, что произошло, и отчасти, успел за те пять минут, что летел до арки, понять – почему. Феликс был прав – вся эта история, больше похожая на фантастический фильм непонятного жанра, спуталась, пересеклась с самого начала, но началась она задолго до того, как все персонажи из этого суетного, живого мира, узнали о существовании друг друга. « Десять лет» - этот срок там, в темной, сырой арке, Феликс произнес с болью и сейчас Андрей начал осознавать все яснее, понимать что-то еще, то, о чем вчера понять не мог. Десять лет назад на перекрестке, там, куда под черное основание фонаря опустились чайные розы, случилось то, что послужило точкой отсчета, началом всей этой истории. Это произошло здесь, в живом, настоящем мире, но тогда Феликс просто не понял всего, он понял это вчера и именно поэтому явился сам и прямо, в лоб, без намеков и знаков – объяснился. Намеки были раньше – в виде странных совпадений и прочих необъяснимых явлений. Последняя мысль оказалась до странности ироничной. Совершенно иной, чем предыдущие, но злой. Рука выскользнула из теплого нутра кармана и Андрей, усмехнулся вслух – знак, явный, тонкими белыми линиями словно светился в свете фонаря. Видимо, на взгляд этих иных сил, он оказался слишком упертым в свои материалистические истины и они, оставили ему это – печать, легко считываемую взглядом. Чувство было крайне неприятным. Оно было очень похоже на то, что уже являлось и снова вызвало раздражение – двойственность… Большая, темная тень на мгновение заслонила ладонь, погасив картинку и быстро летящие мысли. Взгляд метнулся вслед тени и Андрей замер – мимо, рыская взглядом по сторонам и вертясь на лету волчком, пролетел человек в черной униформе. Этот незнакомый парень чем-то неуловимо напоминал качка из недавнего прошлого, и дело было не в фигуре – от этого человека веяло угрозой. На незнакомце не было куртки, что тоже было странным, но не это было главным – человек оборачивался, быстро, нервно, так, словно искал кого-то и не находил и на лице его читалась досада, смешанная со злостью. Он летел к сияющим светом прозрачным дверям супермаркета и Андрей, сам не зная, почему, двинулся в сторону, спеша и ощущая нечто неясное. Они долетели почти одновременно, следуя параллельно друг другу, но разница в действиях была колоссальной – Андрей знал, что делает и интуитивно старался остаться незамеченным, тогда как незнакомец сам не замечал ничего – он был слишком озабочен поисками. Черная фигура притормозила, пропуская выходящих из маркета людей и слух, уловил возглас: - Ты все испортил! Высокая девичья фигурка метнулась вслед за выходящей парой и незнакомец в черном отступил, нервно сжав кулаки: - Не верещи! Они заговорили снова, снизив тон и отступив от прохода, и Андрей подобрался ближе, изо всех сил изображая непринужденность и интуитивно обернувшись к парочке спиной, подступил к урне и вынул сигареты. - …у нас нет таких полномочий, мы не можем отследить перемещение, эта София… - Да неужели?! Ты думаешь, Америку открыл? Я и без тебя… - Не ори. Скажи спасибо, что я твой косяк хотя бы попытался исправить, замерз, как… - Мой косяк?! - А чей? Я все сделал, как надо, тебе оставалось только забрать свидетеля, а ты… - Я здесь ни при чем, она что-то почуяла… - Ну –ну, это ты будешь объяснять не мне… - Да пошел ты! Идиот! Все мозги в рост ушли, пошли, нам надо вернуться. Тон взлетал и опускался – незнакомка, явно, была не в себе. Последнее она проговорила уже мрачно и как будто обреченно. Он едва не шагнул к ним после слов о Соне, но что-то удержало – этот обреченный тон показался странным и Андрей не понял себя – где-то внутри, непонятно, почему возникло облегчение. Двери сверкнули, расступившись и сомкнувшись снова, за спиной что-то шаркнуло, послышался иной, громкий звук и мужской голос произнес, глухо и зло: - Сука. Человек в черном пнул стену, но не поспешил за своей напарницей, Андрей не видел этого, но знал, что не ошибается – там, позади, что-то возилось, сопело и злилось. Послышался знакомый, щелкающий звук и он обернулся, шагнув вперед: - Поссорились? Бабы все одинаковые…- он щелкнул копкой зажигалки, прикуривая, и протянул огонек в сложенных домиком ладонях – Непредсказуемые, как погода… - Ну да – парень отозвался, глубоко затянувшись, и Андрей почувствовал, как вздрогнули пальцы – у него получилось, этот странный субъект пошел на контакт, и теперь, оставалось лишь использовать шанс. Эта мысль, про шанс, тоже оказалась двойственной, словно прилетевшей из недавнего прошлого, но касалась она совершенно противоположного и Андрей, не разрешив себе удариться в философию, спросил, выдержав взятый тон: - Накосячил? Взгляд – темный, словно ушедший в себя, коснулся глаз и Андрей не рассудком – душой, понял, что совершил ошибку. Незнакомец изумился. Эта сущность, выглядевшая человеком, узнала его и злость, дремавшая где-то глубоко, захлестнула рассудок. - Тварь! Ты сейчас мне всё расскажешь, или…- собственное, жуткое шипение прозвучало, словно извне и Андрей очнулся, с трудом осознавая, что происходит. Темная, горячая ярость, стучала в висках и отчего-то в пальцах и взгляд прояснился. Этот парень, почти на голову выше и в два раза тяжелее, сейчас был намертво прижат к стене, отчего-то был ниже ростом и темные глаза напротив, круглые и растерянные, были наполнены страхом. Пальцы, намертво вцепившиеся в черную ткань, казались белыми и Андрей, оцепенело взглянув на это – чужое и странное – отпустил. - Я ни причем, я…при исполнении, это мое первое дело и я…его провалил… - губы на белом, испуганном лице дрогнули и Андрей понял, что перед ним мальчишка. Этот парень был моложе Дениса. Он был больше, крупнее и это сбило с толку. Незнакомец не сдвинулся ни на сантиметр и теперь его лицо уже не было испуганным – оно стало потерянным. - Я так понял, что-то происходит, что? – вышло жестко, громко и лицо у стены снова дрогнуло. - Теперь уже все равно…слушание уже идет…если еще идет… - темные глаза ушли в сторону, но жалость не возникла – каким бы ни был вид и тон, ему нужны были ответы и пальцы снова, жестко, встряхнули это нечто: - Внятно! Ты…что такое? – он не знал, зачем спросил об этом – ему не нужен был ответ, но нужна была реакция. Этот представитель странных сил совсем раскис и все больше уходил в себя. - Я…из отдела слежения…Нам сказали, если мы добудем свидетеля, то… - То последует охренительный карьерный рост?! – его утомил этот неясный тон, и собственный рык снова напомнил недавнее. Мальчишка кивнул, снова испуганно и нервно, но теперь даже мысль о жалости казалась ненужной вовсе – брезгливость, эта его вечная, четко ощущаемая брезгливость к такого рода людям, явилась и проявилась, как всегда – словами и действием. Пальцы, словно по команде, отцепились, и он отряхнул их так, словно коснулся чего-то липкого. Нужно было просто уточнить и Андрей, не глядя в лицо напротив, рассматривая собственную ладонь. спокойно задал вопрос: - Ты знаешь, что происходит со свидетелями…после слушания? Он уже знал ответ, но этот вопрос было необходимо задать. Взгляд темных глаз застыл, словно увяз в собственном взгляде, и Андрей услышал нечто абсолютно потрясенное: - Нет…я…не спрашивал…я… - А она права, ты – идиот, тупой исполнитель, знаешь, что делают с такими, как ты? Их используют и убирают. - Куда? О чем вы? – взгляд напротив, обрел осмысленное выражение и Андрей позволил себе это – выплеснуть то, о чем думал, высказав прямо в лицо, жестко и зло: - В никуда! Так понятно? В ответ последовал лишь кивок и он, уже не задумываясь, спросил о нужном: - Слушание, это о Феликсе, я правильно понял? Что он натворил? - Он…пошел против закона, он нарушил кучу правил и… - И?! - Я не знаю…Я только слышал, как…Короче, он вмешался, сам, без санкции и едва не уробил одну…важную персону и обвинил его…- парень пришел в себя. Он пришел в себя и понял, что наговорил лишнего. Тон уже ни был ни потерянным, ни испуганным и Андрей едва не выругался вслух – он напрасно распылялся, лишь потеряв время – этот безмозглый мелкий карьерист пришел в себя и заговорил иначе, выбирая слова и контролируя каждую фразу. Проклинать себя за то, что снова судил других по себе, было поздно. Угрозы, о которой он совсем не подумал, хватая эту сущность, уже не было и он, был уже не уверен, была ли она изначально. Нужно было вытянуть из этого пакостника хоть что-то, имеющее ценность и иных слов не придумалось: - В убийстве? В темных, круглых глазах снова отразилось изумление – такой осведомленности этот человек явно, не ожидал. - Откуда вы…ну да, там очень древняя история… - Десять лет? Не такая уж, и древняя – он добил своей осведомленностью. Теперь на бледном лице помимо изумления отразилась растерянность, и Андрей понял, что говорить о чем-то еще – бессмысленно – он выяснил все, что хотел. - Да, только тогда это посчитали за другое, а теперь все всплыло и… - Зачем вам был нужен свидетель? Скостить срок? – эта догадка появилась только сейчас, и молчаливый кивок в ответ вызвал удовлетворение. - Одно на другое, преступление на преступление, месть на убийство, минус на минус… Тон стал странным, непохожим на живой, и Андрей заспешил – чем или кем бы ни было это создание, нужно было уточнить, узнать нечто важное, то, что он упустил. - Теперь всё пропало? – он спросил, глядя в глаза, снова ушедшие куда-то вглубь и ответ на этот странный, совпадающий с тоном, вопрос, оказался быстрым: - Да, время ушло. Бледное лицо словно омертвело, оно не выражало ничего, и Андрей отступил, словно проверяя собственные догадки – фигура в черном, вжавшаяся в стену со странно подогнутыми, застывшими коленями, не шевельнулась. Он отступал назад и не сводил взгляд. Повернуться спиной отчего-то не получалось и время словно застыло, растянувшись в пространстве. Свет, яркий, ударил откуда-то сбоку, неожиданно ярко и взгляд машинально метнулся в сторону света. Он не заметил, как отступил и оказался напротив огромных сияющих дверей маркета. За дверью сновали люди, там, за стеклом, кипела жизнь и эти мысли показались странно далекими. Высокая, стройная фигурка вывернулась из суетной толпы и Андрей, быстро, насколько вышло, отшатнулся и свернул за серый, спасительный угол. - Ты. придурок, вставай, я все придумала, тебе нужно только запомнить…Вставай, тебе говорю!! Звонкий голос слышался отчетливо, и Андрей отступил подальше, развернулся и зашагал прочь. Он больше не хотел знать. Ни знать, ни слышать, ни думать – слова совпадали с шагами и звучали в такт, монотонно повторяясь и повторяясь в рассудке, как стук вагонных колес. « Любовь не убивает того, кого любишь…даже если не любят в ответ…» - теперь значение слов Феликса обрело историю и стало живым. Всё встало на свои места и его скупые, туманные объяснения, обрели ясную форму. Та, для которой Феликс оставил букет у черного подножия фонаря на шумном перекрестке, выбрала более достойного. Другой, посчитал себя…- на этом мысли оборвались и слово, подходящее, выражающее собой всё, он не нашел. Тот, другой, не умел любить и не знал, что это такое – эта длинная фраза, до странности тягуче попыталась что-то объяснить, и шаг застрял, споткнулся и застыл. Фраза не была правильной – почти теми же словами он недавно думал о себе, но поступить так, как поступил тот, другой, не смог бы никогда. Эгоизм – теперь слово подобралось, но ботинок не сдвинулся с места, увязнув в рыхлой, сырой, грязной субстанции. Андрей тряхнул головой, сильно, до звона в ушах, отступил, стряхнул ботинки и взглянул вокруг. Большая, уродливая тень супермаркета не светилась огнями – здесь, на заднем дворе, не было огромных стекол и двойных дверей. Узкие, маленькие окна, хаотично разбросанные по разноцветной стене, тускло отсвечивали белым, мертвенным светом сквозь жалюзи и маленькое, убогое крыльцо без козырька казалось темным. Он стоял посреди пустой стоянки и взгляд, уже привычно, без удивления, оценил окружающий мир и в этом мире ощущалось странное – пустота. Помимо отчего-то пустой стоянки, вокруг царило безветрие, на сером, без единого черного проблеска небе, не виделось ничего, кроме низких, серых туч и в воздухе словно осязаемо разливалась пустота – отсутствием летящего снега, свистящего ветра и иных живых звуков. К чертям это все – ему надоело думать. Думать, искать аллюзии, параллели и совпадения. Если этот мир хотел стать пустым, черт с ним, пусть пытается, но двойственностью он был уже сыт по горло. Он знал, чем закончатся эти игры или совпадения – погружением в неясные опасения и поиски истины. Истины не существовало – он, Андрей Сычев, был здесь, сейчас в этом, пусть несовершенном, но живом мире, своем, единственном и он сам и только сам хотел решать за себя и менять или не менять собственную реальность. Эти злые, путанные мысли навалились разом и ботинок зло, сильно, пнул разъезженный, высокий гребешок снежной каши. Грязь разлетелась серыми комьями, и взгляд ушел, не дожидаясь, когда все снова рухнет и смешается в нечто неопределенное. - Лидия Аркадьевна, добрый вечер, это Андрей, не узнали? Вышло нервно и челюсти больно скрипнули. - Андрюшенька…ну как же, узнала, мне Гриша номер вбил, давно, еще как только переехал…давно тебя не видела…что-то случилось? Что-то с Гришей?! Тон взлетел, задрожал и Андрей, внутренне чертыхнувшись, быстро попытался вернуть все в нормальное русло: - Нет, нет, я давно хотел вам позвонить, мне Свя…Гриша говорил, вы дома сейчас? - В смысле не работаю? Да, у нас сокращение…переехало, а когда Гриша ко мне переехал, все как-то отложилось, а сейчас и вовсе…не до этого, а что такое? Слово « давно» мало подходило к тому, что было – они не виделись лет пять, и Андрей не знал, что Святцев все это время жил у тетки. Они говорили о ней и Гришка иногда, парой фраз давал понять, что не будет не против, если Андрей, Лидию Аркадьевну навестит, но на этом разговор обрывался – либо Гришка сам обрывал его, либо Андрей быстро переводил тему на другое – они оба, негласно, не хотели обсуждать то, что будет потом, после всего. Мысли забуксовали. Он легко принял решение позвонить, но сейчас все внезапно стало сложно. Слова все не находились, по ту сторону сети что-то звякнуло и тихий, спокойный голос ошеломил: - Андрюша, ты…не волнуйся так, ты что-то хотел, говори, я все понимаю…и ты понимаешь… Тон был спокойным и доверительным. Лидия Аркадьевна, сама того не ведая, помогла встряхнуться и придти в себя. Изложить суть дела оказалось просто, и он уложился в две минуты, четко и внятно, позволив себе лишь маленький, сам по себе вылетевший, ненужный штрих в самом конце: - Это совсем близко, через дом, я подстрахую, если что, мы можем вместе… Это было лишним, звучало мелодраматично и, с той стороны сети послышалась тихая усмешка – Лидия Аркадьевна осталась такой, какой он ее помнил – деятельной и ироничной. - Это лишнее, Андрюша, достаточно номера телефона, пришли мне, я позвоню молодому человеку сама, это…интересное предложение. - Спасибо, я как нибудь подъеду… - Тебе спасибо, я сегодня утром была у Гриши…с Антоном заново познакомилась…приезжай, нам есть о чем поговорить…- голос, такой спокойный и независимый, внезапно дрогнул и Андрей не сдержался: - Как он, я не был вчера, а сегодня день такой… - Он много о тебе говорил…все это время, я давно хотела позвонить, как твои дела с этой девочкой, Сонечкой, кажется, Гриша упоминал…не единожды, впрочем, я тебя заговорила, я перезвоню Денису, сейчас и перезвоню, спасибо тебе. В ухо, резво, полетели гудки, и Андрей с изумлением взглянул на погасший экран – как бы давно он ни звонил этой женщине, такого она себе не позволяла никогда. Гришка записал ему этот, новый номер два дня назад, предложил сам, не объясняя причину, и Андрей не стал задавать вопросов. С каждым новым вечером, проведенным рядом со Святцевым, он все яснее понимал, что времени, на которое он рассчитывал, могло не хватить. Он ни разу не зашел к персоналу и не справился о прогнозах, он делал все, что угодно – шутил с девчонками, легко говорил с Гришкой обо всем на свете, но на тему ухода не говорил ни с кем и никогда. И это всех устраивало…всех…- эта мысль отодвинула всё – размышления о пустоте и странностях, о сущностях, меняющих время и пространство и собственных ощущениях. Лидия Аркадьевна сейчас сделала ровно то же самое – ушла от больной темы, спряталась за предложение и сделала это внезапно, спонтанно. Она сказала лишнее, выдав свою заинтересованность и тоску. Это странное, старое слово, редко или никогда не звучавшее в лексиконе, сейчас прилетело легко, и эта легкость пробралась в душу холодным, неприятным ощущением – предчувствием беды. Он знал, что это случится, но не давал себе думать об этом. Он уходил из хосписа, ехал домой и старательно прокручивал в голове прошедший разговор, раз за разом, фразу за фразой, убеждая себя, что просто хочет запомнить. Он проделывал это каждый вечер, а потом начинался иной разговор, тихий, нежный голосок заставлял забыть обо всем и сны, приходящие позже, не были мрачными. Все эти мысли, летящие темным, холодным роем, не путались и не были рваными. Они четко пролетали, собираясь в цепочку и на мысли о Соне, шаг прервался. Мир вокруг не изменился – он был все тем же – странным и тихим, изменилось пространство вокруг, и Андрей мрачно усмехнулся вслух: - Ну да…пол Европы… Когда-то он пошутил, что Соня в своих размышлениях может проехать огромное расстояние и не заметить, а сейчас сам оказался в подобной ситуации – он пролетел знакомый двор и ноги сами принесли к месту, где все началось. Невысокий, металлический забор был в двух шагах и здание за желтым светом фонарей, неясно светилось разноцветными, высокими окнами. Он пришел сюда сам, в том, что он оказался здесь, не были повинны иные силы - его привело сюда предчувствие, странное, неясное, но темное. Где-то совсем рядом тарахтел движок, слышались какие-то неясные щелчки, двигатель взревел и послышался шорох колес и чавкающий звук разлетевшейся сырости. Где-то впереди отъехала машина. Звуки вернулись, пустота вокруг исчезла, и Андрей шагнул за калитку, в сторону, туда, откуда когда-то вышла Соня. До слуха долетели невнятные голоса, Андрей вымахнул за угол и замер – под бетонным козырьком стояли трое – две девушки в черных, бесформенных пальто и маленькая женщина в чем-то странном, накинутом на плечи. Фонарь перед крыльцом светил живым, теплым светом и Андрею на мгновение показалось, что он сам провалился во мрак – здесь, с торца, не было окон. Крыльцо было всего в десяти шагах, но ноги словно примерзли к сырой, вязкой дорожке. - Пойдемте, девочки, холодно, господи, сырость какая, Любаша.. - Мы постоим, Людмила Афанасьевна, можно? - Ну, курите, что с вами сделаешь…сегодня все можно, я чайник согрею…Любаша, у вас нет Сонечкиного номера? Я почему-то никак не могу дозвониться…очень странно… - Вы идите, я сейчас попробую… Дверь хлопнула и женщина, имя которой он помнил, но никогда не видел, исчезла с крыльца. - Жалко…Я наверное уйду, не могу здесь больше… - Странно…номер не существует…что за ерунда… - Ты когда ей звонила? - Да не помню я, точно до того, как она уехала, может неделю или раньше… - Наверное, номер сменила, ну мало ли, а этот его друг, Андрей, он не был сегодня? - Нет, и вчера не был, утром тут паломничество было прям…а его нет, не было. - Бедный… - Ты все уже? Пошли, чего уж теперь тут…там чай с тортиком… - Не хочу я ничего…не лезет… - Ну и зря…по каждому не наплачешься. - Злая ты, Люб… - Я?! Я нормальная. Пошли уже, сердобольная…ему там лучше, отмучился, ты разве не понимаешь, пойдем, пойдем… Незнакомая девушка ответила нечто невнятное, послышался громкий всхлип, и дверь снова хлопнула – высокая, темная фигурка втолкнула другую в тамбур. Он видел картинку, но плохо воспринимал действительность. Разум уловил и уяснил все, но что-то внутри сопротивлялось и не давало проговорить это словами. Гришка ушел, то, о чем говорили эти люди, было правдой, но рассудок отказывался это принимать. Это было больно и несправедливо, так больно, что где-то внутри словно скрутился жесткий, колючий клубок и боль согнула пополам. Стена оказалась рядом, ладонь нашла опору и ощущение под ней – ледяное, сырое и мерзкое, отрезвило. Андрей нагнулся, сгреб из-под ног ледяную кашу, и утопил лицо в ладони. Боль внутри отпустила, лицо горело, и он шагнул от стены, ощущая странную, мерзкую дрожь – он не думал, что все это будет так. Он не знал, как это будет, не хотел знать и сейчас, то, что он не хотел знать, ударило – внезапно и больно. Он оказался не готов, снова оказался не готов и эти разрозненные, уничижающий мысли болтались в голове обрывками - скомканными и путанными. - Эй, вы что здесь делаете? Мне закрывать пора…эй…- тон погас, уже совсем близко, взгляд мутно скользнул вперед, и перед глазами возникло молодое, удивленное лицо. - Я дворник тут…а вы… - В смысле…дворник, где Андрей Андреич? Вылетело хрипло и незнакомо и Андрей машинально, не думая, вытянул из кармана сигареты. - У вас руки дрожат…- перед лицом заплясал огонек, и прикурить получилось – нервно и глубоко. - А он уволился, с неделю почти, уехал…письмо какое-то получил и сорвался, в Иркутск чтоли, точно, в Иркутск…а вы… - Понятно. Понятно не было ничего, но слова, вылетающие вслух, отчего-то унимали боль. Ощущение было странным и вслух выскочило нечто совершенно странное: - Людмила Афанасьевна, маленькая такая, она кто? - Она…так она здесь заведующая, или как это называется, я и не в курсе, я подрабатываю тут, толком еще не понял… Парень что-то еще говорил вслед, растерянно и спеша, но Андрей уже не слушал. Ноги сами вынесли вперед, мимо крыльца, к другой стороне и открывшийся вид вызвал нечто еще более странное – не удивление и не пустоту. Это было чем-то средним и взгляд, никак не мог уйти от следа в грязной, бурой снежной каше. - Увезли вчера, стояла тут…глаза мозолила всем…бытовка я имею в виду…Так вы уходите уже? Он не ответил. Ему не хотелось думать. Маленькая калитка, в которую совсем недавно так спешил Антошка, была распахнута настежь, и Андрей вышел, не оборачиваясь. Он шел и считал шаги. Цифры в голове летели быстро, и каждый шаг проговаривался словом. Взгляд время от времени взлетал и опускался, но не останавливался - дорога была знакома. « У них еще два окна на ту сторону выходят…» - просто, как сигнал, прозвучало в голове, и Андрей поднял голову – одно из двух окон третьего этажа светилось мягким, кремовым светом. Шаг не ускорился, он четко, размеренно совпадал с цифрами и когда взгляд уперся в знакомый, светлый прямоугольник, радости не возникло. В кухне горел свет. Серая, круглая фигурка четко выделялась на свету и Андрей снова, автоматически, вытянул из кармана пачку. Соня была дома, в теплой, уютной кухне и светлый прямоугольник вместе с этой мыслью, приобрел размытые очертания. Странный, глухой звук, вылетел, словно извне и Андрей резко развернулся, вытирая лицо – он не мог сейчас пойти туда, в теплую, светлую кухню. - Андрей Сергеич?! Вы… Охранник поднялся из-за стола, но его лицо Андрей почти не заметил, заметил лишь ошалелое выражение и, на ходу вынимая ключи, замер перед огромной, стеклянной дверью – мысли оборвались, вместе с этим ошеломленным чужим выкриком и пониманием того, как все выглядит. Окрик давно замер далеко позади, но отчего-то звучал в ушах. - Всё – собственный тон прозвучал обычно, спокойно и пальцы не менее спокойно толкнули дверь – офис оказался открыт. Ключи убрались в карман, дверь кабинета распахнулась без звука и мысль явилась четкая и быстрая – спокойно. Эта мысль была короткой, в одно слово, но она была внятной. Он плохо помнил дорогу от парадной большого серого дома. Помнил только эмоции, сменяющие друг друга, быстро, так быстро, что рассудок не успевал ни отобразить, ни уяснить. Нужно было успокоиться, понять и принять, но там, под светлым, прямоугольником окна, ничего не вышло, наоборот, когда пришло понимание, что Соня там, дома, что с ней все в порядке, в разуме словно замкнуло. Это замыкание обратилось в странное нечто, не имеющее название, но загнавшее его сюда – в безопасное место, где можно было вдохнуть и выдохнуть. Пальто давило на плечи. Он, не глядя, выложил из карманов все, что было, и сбросил эту мокрую, грязную тяжесть. Вешать то, во что превратилось пальто на вешалку, было бессмысленно – грязные, серо коричневые, словно набухшие полосы отвратительно отсвечивали маслянистыми пятнами, и он бросил это, уже ненужное, брезгливо отодвинув подальше носком ботинка. Галстук, мешающий дышать, полетел вслед, упал на бесформенный комок и эта чистая, синяя ленточка, свернувшаяся на черной грязи, выглядела нелепо. Все было нелепо, и он сам был нелеп. Он слишком долго давил в себе эмоции. Они оказались загнаны в угол, самый дальний, глухой тупик, но не исчезли. Они копились там, собираясь в огромный, спутанный клубок и вылетели все – разом, там, возле парадной под светящимся теплым светом, чужим окном. В последний раз он плакал очень давно, тогда, там, в абсолютной тьме кладовки, бестолково ища и не находя убежища. Он долго помнил это жуткое ощущение – непонимания и страха. Позже, когда пришла обида, он скулил, как щенок и слезы закончились с последним, сырым всхлипом – внутри словно выключили кран, источник, дающий малое, незначительное, но облегчение, а потом он понял, что это лишнее, что никто не придет и не пожалеет и больше слез не было. Было много всего другого – злость, раздражение, досада на себя, жалкие попытки что-то изменить и снова злость. Иногда эта злость возникала внезапно, на пустом месте и тогда он мог позволить себе многое – язвительные. обидные слова, дурные шутки и за многое, из того, что когда-то было, ему было стыдно. все изменилось одним днем, днем, когда он позволил себе слабость. У него не было друзей. Три года начальной школы словно пролетели мимо сознания, но первое сентября следующего, он запомнил на всю жизнь. Тогда он шел домой, один. Все о чем-то говорили, радовались встрече, но он на этом празднике жизни чувствовал себя лишним – за три года он успел нажить себе неприятелей, а потом все просто перестали его замечать. Он шел домой и злился – на всех, не выбирая конкретной цели и когда впереди, посреди дорожки парка увидел незнакомых пацанов, едва не прошел мимо. Он взглянул мельком, мимоходом и то, что увидел, заставило замереть. Пацаны пинали ворону. Большая, черно серая птица с подвисшим крылом, крутила головой, беззвучно открывая клюв и пытаясь увернуться. Как только она поворачивала голову к одному из обидчиков, другой, несильно, носком ботинка пинал ее в спину, и птица оборачивалась снова. Она обернулась в очередной раз и издала звук. Андрей никогда не слышал подобных звуков – странный, гортанный, он звучал жалобно и одновременно грозно и тогда случилось странное – он не помнил, как началась драка. Он помнил эмоции – злость, ярость, негодование, смешанное с чем-то рвущим душу и не чувствовал боли. Очнулся он уже на земле и, перед глазами оказалось лицо. Светло карие, испуганные глаза смотрели с сочувствием, и он услышал взволнованный, искренний тон: - Андрюх, эй, вставай, ты чего? Он провалялся в больнице три недели и эти три недели тоже запомнил на всю жизнь – ему запретили все – читать, ходить, даже сидеть и это тогда казалось пыткой. Однажды пришел отец. Он помнил свое первое чувство, когда открыл глаза и увидел отца – удивление. Тот долго, молча, смотрел ему в лицо, улыбнулся и потрепал по щеке: - А ты молодец, не такой уж и хлюпик, глядишь, и толк еще выйдет. Тогда он обрадовался, но радость отчего-то была неполной и только гораздо позже он понял, в чем дело – даже тогда отец не смог сказать то, что было нужно, он похвалил и тут же обесценил, но тогда Андрей был слишком мал и глуп, чтобы понимать такие вещи. Он вернулся в школу и жизнь изменилась. Эта троица, которую он раньше не замечал, оказалась настолько значимой, что сохранилась навсегда. Поначалу он не мог понять, что связывает ироничного, начитанного Гришку с двумя другими – попроще и поприземленнее, но быстро понял, в чем дело – они были надежными. Пашка и Саня смотрели Святцеву в рот, когда он пересказывал им Головина или Рида и всегда были готовы помочь, просто, искренне и от души. Они никогда не вспоминали эту историю, и Андрей не знал, намеренно ли друзья это делают или нет – сам он о ней вспоминать не любил. Эта история всплыла два дня назад, в ту, последнюю встречу и сейчас эти воспоминания не были больными. - Я все удивлялся, после, как они тебя не угробили тогда…так и вижу – идем, смотрим, пацаны разлетаются, тебя среди этих тел и не видно было…почти… Они смеялись, вспоминая это и Гришка, сверкая глазами, изображал сцену сражения с мельчайшими деталями, смешно, иронично и легко. Тонкие, прозрачные руки взлетали вслед за словами и в какой-то момент, Андрей даже перестал улавливать смысл слов. - Он знал…Сволочь ты, Гришка…- взгляд уперся в стекло и серое небо перед глазами подернулось дымкой. - Сволочь… - снова прозвучало, словно извне и Андрей вытер лицо – неловко, локтем. Стопка качнулась, коньяк выплеснулся, взлетев яркими, янтарными каплями, но, ни дергаться, ни выругаться желания не возникло. Это была уже третья стопка. Денис был прав – здесь, на этом широком, круглом подоконнике было удобно и Андрей, снова наполнив стопку, усмехнулся: - Сволочь… Он сидел в нише. Это круглое окно, которое никто не замечал, было удобным – широкая ниша уходила в стену, на всю толщу старинной кладки и сейчас Андрей не мог понять, почему ни разу не использовал это место так, как сейчас. Внизу, под окном, лет тридцать назад прилепили длинный, широкий козырек крыльца и теперь это окно можно было увидеть, лишь отступив вниз, на площадку. Сегодня Денис забрался и уселся сюда так, как будто делал это каждый день и покинул это место с явным сожалением. В голове слегка шумело и постукивало. Боль уже отпустила и эти воспоминания, он смаковал, делая паузы, подливая себе коньяк и вспоминая снова. В тот, последний день, Гришка часто упоминал о Соне, о странном течении болезни, о том, как они спорили с Пал Палычем, он вообще очень много говорил, так, словно спешил высказать все, словно хотел успеть. - А я не понял, дурак… - кривая усмешка исказила лицо и без того неясно читающееся в стекле и Андрей поднялся, вернулся в кабинет и на ходу, возвращаясь в уютную, темную нишу, набрал знакомый номер и быстро нырнул на прежнее место – здесь было спокойнее. - Андрей Сергеевич…я только хотел вам звонить… - Вы простите, что поздно…- язык слегка заплетался и Андрей оборвал себя, прислонившись к стене, прикрыв глаза и пытаясь собрать внезапно разбежавшиеся мысли. - Если вы о Софии, то все в порядке, она прочла мое сообщение. перезвонила и мы поговорили… - Когда? Когда она звонила? Мысли собрались быстро и Андрей, не дожидаясь ответа, выпалил то, что уже вертелось в голове: - Номер мне перешлите, если не трудно, пожалуйста. - Да, конечно, я не назначил ей дату, то есть тридцатое число уже не суть важно, но она почему-то сказала, что придет тридцатого. Информация была странная, мысли снова спутались и вопрос вылетел сам, без спроса: - В смысле, не важна дата? Я не понял… - Все просто, Андрей Сергеевич, я оказался прав…хотя это и странно, но…чудеса случаются, я все написал в выписке, если хотите, можете завтра зайти, после обеда и мы побеседуем. Кац был рад, это чувствовалось и Андрей замер, не понимая себя. - Андрей Сергеевич…так мы договорились? - Я не смогу завтра, я…Святцев умер…- слова, которые он не мог сказать сам себе, вылетели вслух, и по ту сторону сети повисла пауза. Он не знал, что еще сказать и не хотел. Радость смешалась с болью и эта двойственность, оказалась непосильной. Андрей упрямо молчал. Слова уже нашлись, но выговаривать их он просто не мог. - Примите мои соболезнования, Андрей Сергеевич…номер я сейчас вышлю. Кац отключился, и телефон легко выскользнул из ладони. Послышался тонкий, мелодичный звук, но Андрей не шевельнулся. Он знал, что это – доктор прислал номер, но знал, что сейчас, сию минуту, то, что казалось таким жизненно необходимым всего час назад, потеряло значимость. С Соней все было в порядке. Он видел свет в окне, круглую, серую фигурку Тимофея и сейчас док сказал самое главное, самое нужное…- История закончилась – это слетело вслух, тихо, так тихо, что он едва услышал себя. Он так и не поверил доку, не смог поверить до конца, тогда, в тот странный вечер, но сейчас поверил. Всё закончилось. Больше не нужно было бояться, скрывать что-то и следить за каждым словом, движением и любым изменением на милом, большеглазом личике. Дракон умер, исчез, окончательно, навсегда, исчез и больше не вернется… …Дракон, большой, черный, с узкой, длинной мордой, хищно приподнял губу и оранжевые, блестящие глаза прищурились, оставив лишь зрачок в пылающем ненавистью пламени – вертикальный, наполненный абсолютной, антрацитовой чернотой. Ветер ударил сбоку и летящий, сырой снег на мгновение занес картинку, погрузив все вокруг в туманное и серое нечто, серый туман обратился в нечто осязаемое, осенний лист завертелся перед лицом, яркий, желтый и светло карие, чайного цвета глаза подмигнули: – Смотри, все нормально, она у меня пока поживет…круглые, черные птичьи глаза словно глянули в душу и синий, глубокий цвет поразил – другие, огромные, горящие восхищением глаза оказались неожиданно близко – Спасибо, я…думала, вы меня обманули…- холодные губы легко коснулись щеки и руки взлетели в желании подхватить и не отпускать… *** - Так…теперь всё должно быть хорошо, всё…Что это? Я…как же я не заметила…Феликс! Ответьте, я знаю, что вы…уже вернулись, вы исчезли с карты! У меня проблема. Да ответьте же, наконец, чурбан вы бесчувственный…Боже мой… - Вы плачете? Не надо, это ерунда, это… - Да неужели?! Вы где? Вы…можете это исправить? - Зачем? Не нужно ничего исправлять, вы не нянька, это просто…стечение обстоятельств. - Слушание уже закончилось? Все…хорошо? - Давно. Вы не заметили времени….это увлекательно, я же вам говорил… - Вы…там говорили обо мне? - Вас ждали, но вы были заняты и я…позволил себе всё объяснить за вас, всё хорошо, не волнуйтесь, вы… - Я…хотела бы встретиться, вы будете завтра? - Я на больничном, если вы о работе и не надо так нервничать, все для чего-то нужно и эта ваша ошибка, это, возможно и к лучшему. - То есть как? - Очень просто, хотите пари? - Это шутка? Почему вы не брали трубку?! - Это…не стоит объяснять по телефону, я приду, дня через три и мы обо всем поговорим. - Через три? три дня?! Он ненормальный…три дня…но он…был мил, как он сказал…не надо нервничать, это…три дня…это слишком долго! Что он делает? Он снова…нет, это просто безобразие или…он все же решил помочь…