Везде и всегда

      Его руки были везде. Они давно методично ощупали её тело, проверили каждый изгиб, складочку, морщинку, волосок, клеточку. Они были везде: на ней, под ней, в ней. Его дьявольски красивые и чудовищно холодные руки.       Он оглаживал её губы пальцами, давал ей полизать кончики пальцев и ногти. Солоноватые, с её терпким вкусом.       Волдеморт выглядел лениво заинтересованным. Как бы между прочим он оглаживал её молочную грудь, касался тёмно-розовых горошинок сосков, тянулся к бархатному животу. Между делом, когда краснеющий Яксли передавал ему документы, когда Долохов утаскивал окровавленное тело из зала, когда Белла сползала по ступенькам и дрожала от страха, слыша недовольный тон правителя.       Недовольный тон отца её дочери.       Дочери, которую та хотела скрыть от него.       Не получилось.       Не повезло.       Гермиона — хрупкая, исхудавшая почти до костей, с потрескавшимися от жажды губами, со смиренным и самым покорным на свете взглядом, она лежала на его коленях, будто шкура убитой львицы. Её голова безвольно опиралась о подлокотник, а грудная клетка еле-еле поднималась.       А мальчик с бирюзовыми глазами, кудрявый мальчик со шрамом молнии на лбу, он стоял там в углу, он смотрел на них, не отрывая глаз, в ошейнике, под вечным империусом. Его хорошо кормили, ему не причиняли боли, ведь он — ещё одна часть этого жестокого безумца.       Должно ли сопротивление быть подавлено? Подавлено ли оно? Остался ли хоть кто-нибудь?       Красивая и безумная Белла вот умерла, а она никогда не была в сопротивлении.

***

      Он водил её на поводке. Она была его рабыней в самом прямом смысле слова, а ещё домашним питомцем взамен убитой Невиллом Нагайны.       Счастливчик Невилл умер быстро и безболезненно, он просто застыл от удара Авады Кедавры в грудь и рухнул наземь. Гермиона ему так завидовала, когда у неё ещё были силы на зависть.       А сейчас совсем ничего не было.       Он гладил её по волосам, те золотыми нитями оставались на его пальцах.       Он ласково тянул её в холодную постель, чтобы та своим человеческим теплом грела его полузмеиное липкое тело.       В алых зрачках светилось понимание, когда он засовывал в её мокрое, хлюпающее лоно, руку и двигал пальцами. Гермиона стонала, рыдала, цеплялась узловатыми пальцами за белую простынь и, когда тот прекращал, затаивала дыхание, ведь пытка никогда не заканчивалась. Он, свернувшись вокруг неё удушающе плотно, засыпал на её теле, подминая под себя целиком.       Змей. Полоз.       Гермиона щурится, задыхается, но засыпает под ним.

***

      Его мантия шуршит и слегка касается бархатными полами обнажённого девичьего плеча.       — Красавица, — говорит он, подзывая стоящую на четвереньках Гермиону к себе.       В его руках завтрак: тарелка с медовыми вафлями, свежими ягодами и взбитыми до плотной пены сливками. Пахнет сладкой ванилью, теплотой молока, которое он заливает в её послушный рот, держа стакан. Вафля тает на языке вместе со сливками и ягодами. Гермиона не чувствует вкус, но благодарно облизывает его пальцы, будто котёнок.       Хорошая, послушная, добрая и ласковая. Она льнёт к его рукам, а когда он позволяет ей уложить голову на его колени, блаженно закрывает глаза, чувствуя, как её медовые волосы гладит хозяин.       Хозяин не всегда так к ней добр, поэтому каждая его ласка втройне окупается.       Что это такое? Сердце забилось чаще, в глазах промелькнул давно забытый блеск. Ах, если бы… если бы она была жива внутри. Жар охватил тело, в еду было подмешено зелье, действующее медленно, но точно. По нагим бёдрам заструилась терпкая влага.       Он желал её тело, хозяин возжелал его, но не мог полностью подчинить себе в этом получеловеческом-полузмеином теле.       Поэтому он подливал это возбуждающее зелье в её еду, воду, кровь. Он заставлял страдать и её от не проходящего физического желания, когда тело натянуто как струна, а кожа горит, будто под ней целое пожарище.       Хозяин требовал тишины. Стонать Гермиона научилась беззвучно, запрокидывая голову, выгибаясь, растягивая истончившиеся мышцы, ломая высохшее тело. Но то, что она ломала себя, находясь в агонии желания, непомерного, огромного, сводящего с ума, разрушающего реальность желания — никогда не приводило к желаемому финалу.       Его человеческое уступает всё сильнее, тело меняет изгибы, кожа становится ещё холоднее, влажнее, черты лица исчезают, остаются только глаза — кроваво-красные, пылающие глаза.       Крепкие кольца сжимают её тело — хозяин не желает отпускать от себя.       Никогда.       Гермиона желает с ним слиться, и это желание исполняется. Леденящий холод и влага остужают её, древняя магия исцеляет истерзанное тело, из горла вырываются хриплые вдохи и выдохи.       — Твоя любовь такая жестокая, — шипит он на парселтанге. — Заставляет меня возжелать снова стать человеком.       Гермиона ничего не понимает, все звуки, вырывающиеся из его ядовитой пасти, сливаются в одно шипение. Он шипит ей на ухо, не переставая. От этого шипения по её коже ползут мурашки, волосы встают дыбом, а тело покрывает прохладная испарина.

***

      Её шею обхватывает серебряная заколдованная змея плотными кольцами — так, что сглатывать уже больно.       Поэтому Гермиона не сглатывает. Полупрозрачная одежда лишь размывает, но не скрывает очертания. Расшитые туфельки обхватывают маленькие ножки.       — Красавица, — шепчет он, усаживая Гермиону на парчовые подушки у своих ног, и гладит её по голове ладонью.       У него красивые руки. Вероятно, когда он ещё был человеком, был весь красивым. Гермиона жмётся к нему теснее, ощущая на себе взгляды мужчин в чёрном.       «Грязнокровка ему быстро надоест», — так думают они, но Гермиона всё не надоедает.       «Он её убьёт», — уверены, но Гермиона всё ещё жива.       Быть может, ему нравится не то, что Гермиона страдает, не то, что она рядом с ним и подчиняется ему всецело...       Глядя в бездонные глаза напротив, он получает всё, ради чего держит подле себя это красивое, но пустое тело.