Нет ничего кроме любви

Они ругаются вхлам за пару дней до того злополучного концерта. Яр тоскливо думает: и чего им не отсиделось в покое эти два дня, чтобы... не омрачать. Не усложнять. Не портить. Не отсиделось. Он сердито собрал вещи, слыша ещё летящие в спину тяжёлые, злые слова; он, чуть-чуть остыв, на самом деле понимает: Саша до сих пор не отпустил те тяжёлые полгода врозь, Саше все ещё иногда больно. Яру тоже больно о них вспоминать — но слушать едкую, тщательно выцеженную обиду он тоже не подписывался, ей богу. Слава богу, Рома не задавал лишних вопросов. Рома вообще не задавал вопросов, кивнув ему на застеленный диван и впихнув в руки чистое полотенце. Ярик вообще-то думал, что очень сильно вырос в сравнении с тем двадцатилеткой, которым встретил, черт с ним, любовь всей своей жизни. Ярик думал, что повзрослел, заматерел и успокоился. Плакать бессильно и зло в подушку посреди ночи это почему-то не помешало. И обновлять телефон в страхе, что это конец — что они пережили пять лет, что они пережили разорванность по городам, десяток на двоих переездов, его помолвку, карантин, ссоры и склоки для того, чтобы вот так расстаться. Саша не писал ни на следующий день, ни после. Саша на репетициях прогонял все, кроме номеров, где Ярик задействован больше, чем бэк-вокалист, и подчеркнуто явно не смотрел в его сторону. Яр фыркнул и раздраженно вздернул подбородок, заново заводясь. Ну и пошёл в жопу. Думать так без жирной точки, без уверенности, что это вот — точно все, было легко. А в день концерта он смотрит на темно-синюю бархатную коробочку и отчаянно старается не зарыдать — обидно будет стереть грим, стыдно будет перед ним опозориться напоследок... Самое мерзкое — он ощущает в самой глубине души то, что так будет правильно. Око за око, зуб за зуб — разбитое сердце за разбитое сердце. Преступление и наказание — ах если бы; бессмысленная и беспощадная кровная месть. Ему сдохнуть хочется в моменте. И все же он иррационально чувствует, что заслужил. Саша влетает в гримерку — взбудораженный, возбужденный и, кажется, даже не злящийся на него. Конечно, с чего бы ему продолжать злиться, если придумал такой изящно-убийственный способ отомстить. У Яра сердце просто еле бьётся. Ему кажется: когда Саша сделает красивое предложение в свете софитов женщине, с которой все СМИ и соцсети расписали ему уже бурный роман, оно от боли биться просто перестанет. Остановится, замрет, и он просто тихо умрёт в этом самом клубе за кулисами. Он не знает, как Саша справлялся. Спрашивать по понятным причинам кажется бредом. Саша улыбается, словно они и не ссорились, и капельку истерически спрашивает о том, настроена ли гитара, и Яру приходится взять себя в руки. Концерт для него проходит как в тумане. Он по-идиотски не может не радоваться — у любви всей его жизни, в конце концов, мечта всей жизни сбывается, и он сам приложил к этому не то что руку, а обе руки, обе ноги, голос и сердце. Он периодически чувствует, что может взлететь: когда Саша смотрит ему в глаза на тенях, когда поёт revamped, который Яр же ему и приволок, когда шлёт воздушный поцелуй (Яр не поймать его, не спрятать у сердца не может, а потом весь антракт гоняет в голове мысль о том, что только воздушные призрачные поцелуи ему и остались). Он трясётся все второе отделение, неиронично крупно дрожит, чувствуя, как противная дрожь отдаётся в пальцы, и надеется только, что сможет нормально играть. Он откровенно ждёт какую-нибудь "техническую паузу" вроде той, что была у него самого в прошлой, кажется, жизни и кусает губы до крови, когда смотрит на тонкую руку в любимых руках. Ему кажется: он уже видит на её изящном пальчике золото обручального. Он держится только потому, что он обещал — сделать концерт таким, каким Саша хотел его видеть, таким, каким он бредил все эти полгода. У Яра пока нет никакого морального права умирать. (и все-таки голос противным червячком в голове никак не затыкается, въедается в мысли: ты з а с л у ж и л, ты его первым п р е д а л, тебе самому понравится быть в ответ п р е д а н н ы м, ты этим просто по заслугам н а к а з а н) Концерт заканчивается — нервная дрожь нет. Потому что не происходит ничего: ни предложения, ни его смерти, и он просто не может больше так ждать. Ему просто больно, понимаете?! — от ожидания выстрела ещё страшнее, чем от самого выстрела. А Сашка влетает в гримерку, растерянно и чуть-чуть по-детски улыбаясь, и Яру заплакать хочется от того, какой он красивый, какой счастливый, какой светлый; от того, как его хочется обнять, поцеловать и рассказать, как сильно он им гордится. Только на все вот на это у него прав больше нет — и ему это чертовски наглядно продемонстрировали. Саша, тонкая родная душа, кажется, замечает, что с ним что-то не так. У Саши улыбка сменяется беспокойством, волнением, страхом. Саша весь сам становится — беспокойство и страх, когда подходит и крепко сжимает его запястье. — Яся, Ясь, ты чего? — он говорит торопливо, нервно, испуганно, проглатывая окончания. — Всё хорошо? Что случилось? Что-то серьёзное? Да нет, Саш, несерьёзное. Мы просто вернулись к началу: я умираю, а тебе похуй; только в этот вот раз я все, что со мной происходит, заслужил, а от этого почему-то ещё больнее. Ярик мотает головой и улыбается — криво, потерянно и словно извиняясь. Саша зеркалит его улыбку. И вдруг порывисто падает перед ним на колени. — Я приготовил речь, — виновато и рассеянно выдыхает он, а у Яра словно фанфары в ушах начинают греметь. Или это сердце вдруг начало биться? — И забыл... все забыл... Он из кармана достаёт ту самую темно-синюю коробку — а руки у него дрожат. У них обоих дрожат. — Ясь, — Саша говорит так... лично. Так интимно, так нежно, так бережно, что у Яра сами собой слезы на глаза наворачиваются. — У меня было время. Много. И я за это много понял, что буду самым счастливым человеком на свете, если в этот вечер каким-то чудом осуществятся сразу две мечты. Саша трепетно целует его пальцы — а Яру все ещё кажется, что это какой-то дурацкий розыгрыш. — Я хочу прожить с тобой всю жизнь, — просто говорит Саша, и это звучит как лучшая музыка в мире. — Выходи за меня замуж? Ярик кивает, чувствуя, как горло пережимает огромный ком, выдавливает все-таки сиплое "да". И плачет от счастья, пока любовь всей его жизни надевает ему на безымянный палец тонкое золотое кольцо.