Человечность

Адрес ему дает Сергей. С напутствием. Это что-то вроде: «Друг, ты, конечно, недавно потерял дочь, да и жена от тебя ушла, но палку ты перегнул». Конечно, слова были другие. Однако были ли виноваты в том телефонные помехи, исказившие голос, или настороженный, недоверчивый тон, Константин понимает – это конец, и в следующий раз, когда они встретятся, их роли будут заранее распределены. Расставлены. Следователь и главный подозреваемый. Причин много, и Константин перебирает их списком в голове: его дочь погибла насильственной смертью, зацепка, на которую он навел Сергея в итоге выстрелила мокрым «болотным трупом», есть как минимум двое свидетелей, что рядом с ним был ребенок. По отдельности это – ничто. Но оно собирается вместе, наваливается комом, и очевидно, что следствие не может всё это игнорировать долго. Константин прокручивает это в голове снова и снова, и вскоре этот гул сливается со словами, чья интонация полностью искажена телефоном. – Тебе тяжело. Однако ты больше не следователь. Пойми, влезая в это дело, ты делаешь только хуже! Хотя бы ради Марии. «Ничего ты не знаешь, Серег, – думает Константин, и с каждым чужим словам гол в ушах заменяется скрипом собственных зубов, – У меня есть реальный шанс найти этого монстра. И я им воспользуюсь. Ради Марии. Ради дочки». – Просто извинись, – продолжает Серегин уставший голос из телефона; по ту сторону трубки что-то щелкает несколько раз, и следователь втягивает никотиновый воздух со свистом глубокой затяжкой. – Принеси этому помощничку свои дерьмовые извинения. И закончи эту историю. – Да, конечно, – кивает Константин, на самом деле не соглашаясь, и скрещивает руки на груди, – это то, что хочу сделать. Давай, пока. Он сбрасывает до того, как слышит в ответ «до встречи» или «пока». Или, на худой конец, «я подозреваю тебя во всем этом дерьме». Но Сергей никогда бы не сказал этого прямо. Не из-за того, что он мягкий по своей натуре, нет. Из-за того, что ему никогда не выгодно быть бесчувственным и отстраненным. Тем он, наверное, и нравился женщинам. Потому и не женился. Перед тем, как Константин успевает выскользнуть за дверь, в светлый облачный вечер, Юленька спрашивает его: «Приносят ли тем людям, перед которыми виноваты, что-то взамен?». Он не задумывается об этом, когда запирает дверь, поворачивая ключ в замочной скважине два раза. Не задумывается, когда ветер бьет его по щекам и подталкивает в спину. Быстрее, быстрее, монстр не будет ждать. Поэтому поторопись. У тебя нет времени. Но он задумывается, когда после столь мучительного и долгого, абсолютно бесполезного разговора с Сергеем он стоит перед покрашенным в блевотно-желтый цвет подъездом, укрытым металлическим козырьком. Три ступени до домофона и тяжелой металлической двери. Краска, которой измазаны стены снизу линией, подступая к окнам первого этажа, совсем облупившаяся, словно протухший яичный желток. Константин еще раз до рези в глазах вглядывается в серо-коричневую бетонную крошку, что блоками складывается в четыре этажа, в шесть подъездов, в старое панельное здание. Над головой, словно ладонь с растопыренными пальцами, нависает ветка дерева, полностью скрывая пасмурное небо. В голове все-таки заедает, повторяясь одна мысль. Нужно ли было взять что-то в «подарок»? В гости же не принято приходить с пустыми руками? Особенно к тому человеку, которого ты сначала вырубил с ноги, а теперь хочешь разговорить. Но руки пусты. И выбирая из того, чтобы сходить в «Пятерочку» на соседней улице и потратить время на выбор, и не добиться этим ничего, и тем, чтобы смериться и войти с пустыми руками, тратя время на то, чтобы наладить контакт, Константин старается выбрать менее затратный по времени вариант. Потому он вдавливает две кнопки «4» и «0» на домофоне и ждёт, пока на той стороне, после необъяснимо долгих звенящих гудков, не раздается хриплый, словно ото сна, мужской голос: – Кто там? – Агатов… Константин не успевает договорить: человек, разделенный с ним бетонными блоками, что складываются в стены, пол и потолок, словно в картонную коробку, кладет трубку. Но молчание не торопится повисать холодом среди летней полутьмы. Вместо него – долгие звенящие гудки. Три… Пять… Сорок четыре… Константин сильнее сжимает пальцы в кулаке. Шестьдесят восемь… На семьдесят девятой секунде человек по ту сторону бетона поднимает трубку. – Послушайте, Константин Михайлович, – скрипит ржавчиной из домофона, выливается, выплескивается, – Вы пришли с извинениями? Ваши извинения приняты. Убирайтесь. «Не для этого, нет», – думает Константин, но не позволяет прорваться правде сквозь зубы и сжатые губы, которые он размыкает, чтобы сказать: – Я был не прав. И я ужасно виноват перед Вами. Я бы хотел лично принести Вам извинения. – Нет, – снова обрывает человек за крепкими бетонными стенами. Но не сбрасывает, не решается, колеблется. Кажется даже, что он топчется на холодных бетонных полах, ковыряет холодные бетонные стены ногтями, и громко втягивает воздух сквозь раздутые ноздри. Потому Константин говорит: – Вы знаете, что я многое потерял. И все, что я бы хотел – найти монстра, который лишил меня всего. Но я раскаиваюсь за то, какой метод я выбрал. Не со зла, а от отчаяния. Тишина накрывает полотном, укутывает. Не абсолютная: всё еще шуршит листва, приклеенная к ветке над головой Константина, и вдалеке раздаются человеческие голоса. Что, если не откроет? Но думать об этом нельзя. Не сомневайся. Нет. Сомнения – великий грех. – Входите, – сдавленный громкий шепот из домофона заставляет внутренне содрогнуться, внешне – распрямиться еще больше. И дверь открывается, стоит только дернуть её за металлическую исписанную ручку. По бетонным ступеням сползает холод, словно туман, цепляется шипами крапивы за штаны. Тишину разрывает гулкий стук сердца, такой, будто он раздается в постой груди, будто нет ни легких, ни ткани, а все пространство внутри – полое, пустое (и это похоже на видение безликой, безлюдной квартиры, в которую Константин вернулся после камеры временного содержания). На лестничной площадке из звуков только стук сердца за натянутой ребрами кожей. Дверь в квартиру приоткрыта – Алексей не выходит его встречать, шумит где-то в глубине, под плеск воды, пока Константин стягивает тяжелые ботинки, пристраивая их у порога, выкраивая себе пару лишних секунд, чтобы оглядеться. Темный коридор, где мужская куртка, покоцанная и подранная, на вешалке разделяет свое одиночество с закинутыми как попало мужскими ботинками и прислоненным к стене зонтиком. Свет, просочившийся из приоткрытой двери, из которой, задевая ту плечом и морщась, вываливается Алексей, шаркая тапочками с почти отвалившимися подошвами по грязному полу, слепит, заставляет прищуриваться. Но картинка все равно смазывается. – Лучше пройди на кухню, – чуть качнув головой в сторону полоски света, говорит Алексей. И тут же просачивается в противоположную дверь, расположенную чуть дальше по коридору, открывая и придерживая её ногой: руки у него заняты блистерами таблеток и стаканом с расплескивающейся водой. Константин не отказывает себе в потребности чуть задержаться, приглушая свои шаги прежде, чем открыть ближайшую к себе дверь и оказаться в чужой столь же заваленной и грязной кухне. – Сыночка, как же так? Сыночка… – раздается быстрый, несвязанный набор слов. Настолько тихий, что несмотря на мизерную толщину стен в старой панельке, приходится прислушиваться. Женский болезненный голос на грани своих сил. – Это обезболивающее, выпей. Ну же, – отвечает ей Алексей. И все затихает. Константин присаживается на стул, закидывает ногу на ногу и откидывается на спинку. Невесомый значок тяжелит карман штанов, соседствуя рядом с обручальным кольцом. Но эта тяжесть приятная. Константин в очередной раз проверяет, на месте ли он, хлопая рукой по карману. Да. – Ну? – опираясь бедром на холодильник, спрашивает Алексей. Сейчас он выглядит еще моложе. Почти ребенок с глубокими запавшими глазами старика. Даже в том, как он скрещивает руки на груди и демонстративно выпрямляется чувствуется какая-то взрослая неестественность. Ему не больше двадцати четырех. – Если бы ты, мистер уволенный следователь, хотел только извиниться, ты бы оставил меня в покое уже после разговора по домофону, – продолжает он свою мысли. Константин хмыкает. – Почему ты забрал заявление? – спрашивает он. – Ну, знаешь, это ведь не совсем человечно. Сажать отца за то, что он пытался найти убийцу дочери. Это звучит несколько бредово, и Константин сдерживается от очередного хмыка. Вместо этого он произносит: – И кто тебе это сказал? Алексей поджимает губы. – Какая разница? – раздраженный, вскрикивает он, но тут же тушит свой голос до шепота. – Допустим, Федор Михайлович. Но тебе-то какое дело? Убирайся. На языке оседает предвкушение, когда Константин вытаскивает из кармана значок и кладет его на стол. И смотрит, как сглатывает Алексей, когда с трепетом берет его в руки. – Хотел вернуть тебе это. Вместе с извинениями, – говорит Константин, выбирая чуть более расстроенный тон и несколько отечественный тембр голоса, понижая его. Тихо и размеренно. Константин уже начинает подниматься со стула, но не успевает окончательно встать: – Где… – давится словами Алексей, однако, прочистив горло, продолжает уже более спокойно, – Где он был? – В подвале какого-то заброшенного дома. Когда Юля была еще жива, мы несколько раз посещали его. Вот, вспомнилась. Это не 100 процентная ложь: Юля, та, настоящая, действительно любила заброшки. Но тот «охотничий домик» она никогда не видела. Не могла увидеть. Однако эта «откровенность», кажется, приходится Алексею по душе. – Знаешь, – говорит он, прикалывая значок над сердцем, – Федор Михайлович мне как отец. Он взял меня помощником, когда заболела мама. Даже несмотря на то, что я тогда еще не закончил институт. Наверное, он тебя пожалел. Да. Пожалел. Он ведь тоже потерял дочку. – Так это её могилка? – Да. Федор Михайлович рассказывал, что они вместе с Катей, так звали его дочь, любили прогуливаться там, когда она еще была жива. Он рассказал мне это, когда началось, – здесь Алексей делает странный неопределенный жест рукой, словно отмахивается от паутины, – ну вот все это когда началось. Константин на мгновение замирает, не дышит, ведь любой вдох или выдох, любое движение может спугнуть, а кажется, что разгадка близка, впервые за долгое время дается в руки. Не ускользает. – Её… тоже убили? – спрашивает Константин и сам поражается, насколько севшим звучит его голос. – Да, – пожевав губы, говорит Алексей, – но не маньяк. До чего же некоторые матери на самом деле твари! – вскрикивает он, сжимая кулаки и делая пару глубоких глотков воздуха, чтобы успокоится, и кидает долгий обеспокоенный взгляд на закрытую кухонную дверь. Пару секунд они сидят в тишине, прислушиваясь. По ту сторону тонкой, картонной стены – ни звука. Алексей расслабляет плечи и крутит значок между пальцев, начиная снова говорить с той же злостью, однако так тихо, как только может: – Его жена была сумасшедшей сукой. Кто угодно теперь может это подтвердить. После очередной ссоры она забрала к себе в квартиру их общую дочь и издевалась над ней. Запрещала все встречи, чтобы Федор Михайлович не узнал об этом. Но он все же приехал. Черт. Было поздно. Эта сумасшедшая зарезала её… А потом вскрыла себе вены другим ножом. Когда Федор Михайлович выбил дверь, его дочь еще не была мертва, но. Но скорая все равно не успела. Она истекла кровью на его руках. Алексей замолкает. Проходит минута, другая, прежде чем Константин решается задать вопрос: – Ты работал с ним до того, как появился маньяк? – Нет. Он взял меня на практику, когда нашли первое тело. Она была почти нетронута, словно уснула… Федор Михайлович не смог, просто не смог провести препарирование… У него так тряслись руки, что он даже уронил скальпель. Она напоминала ему дочь. Так он и проходил мимо неё пару дней, пока не решился взять себе помощника, – эту часть Алексей рассказывает сбивчиво и быстро, стараясь закончить побыстрее. Если бы на столе стояла бутылка водки, Константин бы опустошил её, чтобы это опустошающее чувство, заменившие предвкушение, исчезло, смылось горечью спирта. Со звоном рвется последняя зацепка. И все воодушевление превращается в гору мусора. Они прощаются у порога, кажется, даже пожимают друг другу руки, и Константин шагает во мрак лестницы. Спускается со второго на первый этаж. Вырывается из душного панельного здания в безмолвную пустоту улиц. Над городом нависают кирпичные облака, полностью сокрыв за собой звезды. И Константин даже не думает, что в его собственной квартире его ждет нечто, принявшее облик его дочери, когда в ближайшем магазине выменивает последнюю мелочь на бутылку водки. И делает глоток.