Человечность

Макароны совсем безвкусные. Возможно, из-за того, что Константин забывает их солить. К тому же, они слиплись в один комок. Однако это не мешает Константину слить кипящую воду в раковину, придерживая кастрюлю и крышку, не позволяя вместе с водой выплеснуться и макаронам, а после, распиливая ложкой, разложить их на тарелке. Поставить её и банку пива на стол и сесть. Безмолвно и бездумно Константин склоняет голову и подпирает её рукой. Свет на кухне – яркий оранжевый. А тени – сизо-черные, густые. Они стелется по углам, скалятся. Кухня не меняется: чуть-чуть утратив в душевности, она сереет, обрастает слоями пыли и плесени, завалами из мусора и пустых бутылок. От этого не тошно. И сердце не бьется. Под пальцами банка открывается со звонким «чпок». Константин делает большой глоток, берет в руки вилку, сжимая сильнее, чем нужно. Вдавливает её в тарелку, отделяет макароны друг от друга, накалывая их, и проглатывает, не чувствуя вкуса. Он никого не ждет. Но трель домофона не заставляет его вздрогнуть, вовсе нет. Лишь стул скрипит, когда Константин встает из-за стола и как-то автоматически захватывает с собой «Балтику». Юленька возвращается, когда на улице за окном стремительно темнеет, и эту надвигающуюся тьму не развеивает ничего: ни фонари под подъездами, ни те, что должны освещать дороги. Как в первый раз, приходит, и её голос звучит в трубке домофона, который Константин прижимает к уху: – Это я, папочка, – детский, знакомый и мелодичный голос. Он открывает ей дверь, послушными пальцами нажимая на кнопку, хотя в ушах все еще стоит трель. Дышит. Ребра размеренно натягивают кожу при вздохе. «Балтика» не выскальзывает из руки. В голове нет белого шума – только тишина. Константин возвращается обратно в кухню, откалывает макароны от общего слипшегося куска на тарелку и ставит в микроволновку на минуту. Распахивает холодильник – белый холодный свет прорезает полоску, вытесняя оранжевый из кухни, загоняя его в тени. Пахнет плесенью и белизной. На полках за все это проведенное в одиночестве время куда-то исчезает всё, что связано с семейной жизнью: нет ни кастрюлей, ни контейнеров, которые можно было бы перебирать, открывать один за другим, выискивая что повкуснее. Нет. Вместо них – пара полу стухших, покрытых плесенью, подтаявших яблок в отделении для фруктов, и один пакет кетчупа. Константин хватается за него, доставая и ставя на стол. Дзинь! Микроволновка тухнет, и кухня снова погружается в безмолвие. Тук. Тук. Тук. По металлической входной двери. В коридоре стелется темнота, словно время отматывается назад, в тот день, когда она приходит впервые. Линолеум скрипит под ботинками. И каждый шаг отдается где-то в затылке. Холод щеколды обжигает кожу пальцев, хоть да утратила чувствительность, и дверь распахивается. Юленька стоит приведеньем или, скорее, мертвецом на пороге, со своей бледновато-зеленой сухой кожей, искаженная из-за отблеска зеленых стен подъезда. Отсюда кажется, что лестница, ведущая на шестой этаж, на самом деле ведет куда-то в подземные глубины ада. Кажется, что даже дыхание сбивается на какой-то миг. Константин делает шаг назад, пропускает её в квартиру. И она проходит, не разуваясь, волоча за собой шлейфом аромат сырой земли. – Я рад, что ты вернулась, – говорит Константин, кладя руку ей на плечо, подталкивая к кухне. Юленька кивает, но глаза её остаются такими же серыми и пустыми. Небольшой каблук на её обуви звонко цокает об линолеум. След чужой руки горит на коже. Тепло. На кухне Юленька безошибочно занимает своё (нет, не своё, чужое, принадлежавшее настоящей Юленьки, но сколько Константин не напоминает себе об этом, этот облик заставляет чувствовать себя чуточку лучше) место за столом. Её платье, в которое она закутывается, ерзая на стуле, чистое, словно она сбросила его, как шкуру, чтобы спустя время надеть снова. Это, должно быть, странно. Где она была? Почему вернулась сейчас? Стоит ли спрашивать об этом? Константин ставит перед ней тарелку, рядом кладет вилку и кетчуп. – Я не твоя дочь, – Юленька сидит, неподвижная, зажатая, руками комкая платье, на котором нет ни одной складки. Она вжимает голову в плечи, склонив её вниз. Константин садится, придвигая свой стул ближе к ней, и кладет руку на её плечо. Плоть режет острая кость ключицы. – Я… знаю, – сказать это оказывается труднее, чем Константин предполагал: то ли комок в пересушенном горле мешает, то ли что-то еще, но в итоге слова выходят не громче шёпота. – У нас одна цель. И без твоей помощи я… я не справлюсь. – Но, если бы я могла… – Юленька усмехается, но лишь одной стороной кривых губ, – стать кем-то другим? – Нет. Не стоит, – говорит Константин быстрее, чем нужно. – Почему? – спрашивает она спустя долгую минуту молчания, чуть склоняя голову на бок. – Разве я не краду что-то, что должно принадлежать ей? – Я не хочу отпускать её. Даже зная об… о тебе. Юленька вдыхает воздух со свистом. Константин видит, как опускаются её плечи и как её ресницы трепещут. Чтобы занять руки, он берет вилку и накалывает на неё уже остывшие макароны. Безвкусные. Недоваренные. Слипшиеся. Константин проглатывает комок. – Где ты была? – спрашивает он. – На кладбище, – Юлельнька покачивает ногой в такт своим словам. Она так и не притронулась к еде, снова катая её вилкой по тарелке. В рыжем свете кухонной лампочки её кожа наконец принимает человеческий цвет. А глаза пустые, но насмешливые, наполовину желтые, на другую – все такие же холодные серые. – Я не знала, где ты был, – с улыбкой она пожимает плечами, – Но не дома. Я приходила. Никто не открывал. Вот так. А что с тем монстром? Константин отодвигает тарелку, ставит локти на стол и подпирает подбородок руками, погружаясь в раздумья, перебирая в своей памяти картотеку, отделяя догадки и факты. Он делает глоток из банки прежде, чем начать: – Сейчас найдено всего шесть тел детей. Самой младшей было 6 лет. Все дети. Первое тело нашел сторож на кладбище, в новой неучтенной могиле. Последнее – в болоте. Разные причины смерти. Моя дочь… Юленька стала пятой жертвой. Он играет. Я думаю, что Юленька встретила его, когда он выкидывал последнюю найденную жертву. – Почему? – Возможно, он сам сделал последнюю фотографию на её телефон. И оставил сообщение. Большой разрыв по времени, однако это лишь догадка. А так… Сапоги. В болотной грязи. Мы уже знаем, что именно в болоте было найдено тело, поэтому вполне логично предположить, что они встретились, когда он прятал улики. – Тогда… – звучит тихий голос Юленьки. – Это просто случайность?.. Константин сжимает зубы до боли в деснах и выплевывает кровавым комком из легких: – Он знал, что она моя дочь. Затишье обрушивается на плечи, припечатывая к полу. Даже рыжий свет становится чуть темнее и холоднее, словно тени, что раньше прятались по углам, поднимают головы и скалятся, скалятся, скалятся, шагая ближе. – Поэтому и поглумился. Расчленил. Раскидал, – с каждым резким словом воздух сгущается и дышать становится всё тяжелей. Давит громоздким монолитом пыль. Сильней. Больней. Тяжелей. Под этим весом Юленька жмется, поднимает плечи, вжимая в них голову. – Мне нужна твоя помощь, – продолжает он тише, словно вся та ярость, что придавала ему сил, испарилась, оставив его опустевшую сдувшуюся и поникнувшую оболочку. – Чтобы восстановить справедливость. Чтобы остановить монстра. – Поэтому я здесь, – говорит Юленька мягкой, несколько беззаботной интонацией. «Ведь только монстр может уничтожить другого монстра», – шепчут её губы. Но это остается невысказанным. Константин вздыхает, успокаиваясь. Он трет опухшие глаза и хмурится, пальцами сжимая переносицу. Золотое кольцо на это безымянном пальце блестит каким-то красным, венозным цветом крови. – Что на счет воспоминаний, которые ты получила от «болотного трупа»? – спрашивает Константин, выравнивая дыхание. Прежде чем осветить, Юленька задерживает дыхание и замирает, распахивая глаза. Однако уже спустя несколько секунд она расслабляется. Делает вид. Нервно подергивая правой ногой под столом. – Несколько последних минут жизни он… – Юленька прикусывает губу, стараясь сдержать дрожь, – Он провел в доме охотника. Пока его не... – она ловит губами вдох, захлебываясь кислородом, – Не убили. Убили. На языке все еще помимо вкуса гнилой плоти – что-то сладкое, ужасом подступающие из недр нутра к горлу. Она не успевает распробовать это снова, и за это она, пожалуй, благодарна. – «Дом охотника»? – уточняет Константин. – Дом в лесу… Он заброшен… судя по воспоминаниям. Я помню, где он расположен. Константин хмурится, и каждая его морщина обостряется, становится четче и глубже, как и шрам, рассекающий его верхнюю губу. Кивает. – Хорошо. Проверим это место завтра. Даря ему улыбку, которую можно было принять как нежную, так и насмешливую, Юленька вскакивает со стула и считанные секунды исчезает в темноте зала. Звенят тарелки, когда Константин опускает их в раковину, к остальной немытой посуде. И щелкает по выключателю. *** Тучи, серея и темнея с каждой минутой все больше, стелются практически по земле, задевают макушки деревьев, грозовым фронтом простираются до линии горизонта. Близкие, но далекие. Юленька смаргивает застывшее мгновение, пока ветер бросает ей волосы в лицо, унося серый, заменяя их другими оттенками. Серо-синий. Серо-красный. Серо-серый. За стволами деревьев мелькают другие стволы, снова и снова. – Скорее всего наш монстр связан с полицией, – говорит Константин, и его голос эхом разносится по лесу. – Слишком хорошо следы заметает. Это утро действительно пасмурное. А воздух пахнет дождем. Константин осматривается, переводит фокус внимания с одного похожего дерева на другое такое же. С каждым шагом небо темнеет все сильнее, набухая, грозясь разразиться дождем. Вскоре показывается покосившаяся кирпичная стена, которую напополам делит глубокая трещина. Потом еще одна стена. И еще, вместе складываясь в силуэт одноэтажного заброшенного дома, что явно давно стоит без людского внимания. Заросший мхом и черной плесенью, пустившей корни под крышей. Константин перешагивает через завалившиеся на землю, практический сросшиеся с ней, сгнившие столбики деревянного забора. Кое-где еще видны следы прошлых хозяев: засохшие стебли помидор и картошки, чуть вдалеке постройка, вроде бы теплица, однако спустя годы она окончательно утратила опознаваемые черты, как и всё здесь. Юленька дергает ручку дверной двери, и она поддается, со скрипом отворяется, обнажая полутемное нутро. Константин заходит первым. В рассеянном свете, что едва-едва пробивается из-за грязного разбитого окна кружится пыль в странном медленном вальсе среди обломков завалившей пол и разбросанной мебели. Перевернутый комод. Побитая посуда. Наклонившийся на бок обеденный стол. Под подошвой крошится стекло. Одна кухня, которая узнается только по раковине и посуде, две спальни. Константин осматривает их с особой тщательностью, задерживаясь в той, которую он именует детской. Глупо, конечно. Может быть, это и не детская, однако здесь стоял небольшой письменный стол и две тумбочки между двумя кроватями, на одной из которых даже осталось лежать плющевое нечто, сырое, покрытое грибком. За окном густым серым разливается дымка. В груди свербит. Легкие забиты пылью, и каждый вдох и выдох прорывается с болью, обжигающей горло. Снова. Она замирает, и порог становится непреодолимым. Потому что… Перед глазами расплывается, и Юленька с удивленным смирением принимает это. Ей требуется некоторое время, чтобы протереть ладонями мокрые глаза и привести свой комок в груди под ребрами в нормальное спокойное состояние прежде, чем наконец переступить через порог, погружаясь с головой в полутьму. Константин встречает её в одной из двух спален, детской, качая головой. – Ничего, – говорит он, – ни одной зацепки. Юленька подходит ближе, рукой проводит по одной из двух прикроватных покосившихся тумбочек, и на пальцах остается грязный пыльный след. – Здесь есть подвал. Я покажу, – она сглатывает. Стараясь не смотреть по сторонам, Юленька выходит из спальни, взглядом утыкаясь в пол, застеленный ковром из мха и лишайников. С цветами из осколков стекла. В другой спальне, которая расположена через стенку, из мебели лишь двухспальная кровать с прогнившем насквозь матрасом. Юленька толкает её ногой, и та немного кренится в сторону. – Здесь. Кровать тяжелая, её ножки скользят по полу со скрипом, обнажая старый деревянный люк. В ушах отдается болью. Закончив отодвигать кровать к стене, Константин выпрямляется, делает пору глубоких вдохов и стирая рукавом пот с лица, а затем дергает за ручку, открывая дверь. – Я пойду первым, – говорит он и скрывается во тьме подвала. Юленька ждет, пока там внизу не зажигается свет телефонного фонарика, и только после этого ставит ногу на железную ступеньку лестницы, руками вцепляясь в перекладины. Металл холодит побелевшие пальцы, и она совсем не дышит, спускаясь. Когда Юленька неловко спрыгивает на предпоследней ступени, запинаясь, Константин ловит её, придерживает за талию и ставит на землю, чтобы в рассеянном белом свете фонарика наконец осмотреться. Первое, что они видят, кроме сырой земли, – могильная насыть под резным металлическим крестом, что украшена свежими живыми цветами и расставленными вокруг свечами. Словно алтарь. «Этого… не было. Раньше не было», – думает Юленька, делая осторожный шаг вперед. Ночные фиалки, покрывающие землю у могилы, что только-только расцветают. Сорванные лилии и ромашки, букетом поставленные в вазу… Все они чуть сверкают лепестками, когда на них попадает свет фонарика. И цветочный запах забивается в ноздри. Константин проходит вперед, и фиалки погибают под его ногами, подошвами впечатаны во влажную землю. – В машине есть лопата. Я схожу за ней. – Но! Но это может быть и не связано с монстром! – вскрикивает Юленька. Константин проходит мимо, вскакивает на лестницу. – А может быть нашей единственной зацепкой. После мы вернем всё, как было. Ей остается провожать его покрасневшими серыми глазами, смотря, как он уносит свет с собой. Она замирает. Слушает, как скрипят деревянные полы наверху. И как они затихают. Как дождь начинает стучать по крыше. И как ветер обламывает ветки деревьев. Константин возвращается. Вдавливает лопату в землю. Копает. Землю откидывает в сторону, вырывая фиалки с корнем. И вскоре натыкается на детские кости. Кроме них, завернутых в грязно-голубое платье, остается лишь несколько хрящей и сухой кожи. Совсем немного. Даже недостаточно. Константин последний раз втыкает лопату в землю. Юленька прикрывает глаза. Вкус сгнившей плоти все такой же отвратительный… «Почему мама так жестока?» Она смотрит, как расплывается пол перед глазами и всхлипывает. Болят синие-синие руки, которые она прижимает к груди. За первой мыслью приходит вторая, а потом они, эти гадкие мысли, начинают проноситься веретеницей. «Это моя вина». «Больно… Так больно!» «Папа… Папочка!» Она открывает рот, стремясь позвать его вслух, но из горла вырывается всхлип. И мама снова кидает тарелкой, чьи осколки ранят, ранят до крови синие-синие руки… Так больно… Юленька распахивает глаза, и чужое воспоминание оседает горечью на онемевшем языке. – Ты как? – кладет Константин ладони ей на трясущиеся плечи. – Ничего, – выдыхает она, – ничего полезного. Слишком… слишком мало и слишком разложилась плоть. – Ты можешь отдохнуть, пока я приведу это в порядок. Не в силах более заставить свои голосовые связки работать, Юленька кивает и присаживается на землю, спиной прислоняясь к стене. Звук подающих капель, что разбиваются о кафель где-то там, далеко, успокаивает. Кости снова покрываются слоем земли, и Константин даже пытается привести в первозданное состояние ковер из фиалок, а затем возвращает на место букет в вазе, хотя лепестки цветов всё равно выглядят помятыми. И вместе с этим бледным блеском среди земли и листьев блестит еще что-то. Константин наклоняется ближе. Хмурится. И через секунду усмехается, сжимая это что-то в кулаке. Юленька прищуривается, чуть наклоняя голову в бок. – Смотри, – он подносит ей прямо под нос кулак и раскрывает пальцы. – Кажется, все же придется наведаться с «извинениями». На грязной и грубой ладони лежит пластиковый значок разбитого натурального человеческого сердца с двумя желудочками и двумя предсердиями.