Толерант и Абьюзер

Павлик на прощание приобнял Юлию и, не произнеся ни слова, вышел из тачки. Дорогу уже занесло, ноги вязли в сугробах, местами почти по колено, и каждый шаг откликался болью — в светлой головушке, уставшем теле и раненой душе. От резкого порыва ветра его качнуло в сторону, в глазах на секунду потемнело. Он успел ухватиться за ближайшее дерево, прижался к шершавому стволу, чтобы не сползти вниз. Морщась от боли, парень чуть наклонился вперёд, зачерпнул ладонью немного белого снега и прижал к губам. Помогло. Холод притупляет ощущения, и не только физические. Добравшись до нужного дома, он все же смог подняться на второй этаж. Знакомая коричневая дверь и белый звонок. Поразмыслив пару секунд и набравшись смелости, он нажал на кнопку из последних сил, вдавливая ее до треска старого пластика. Дверь отворилась. Паша чуть отошел в сторону чтобы его не задело. — Здравствуй. — Савелий Геннадьевич не ждал гостей так поздно и был немного озадачен. Он сразу заподозрил неладное, глядя на ученика. Слишком подавленный и еле стоит. — Прошу… кх… — Павлик не выдержал и закашлял. — Вопросами не мучай, пожалуйста… — он немного пошатнулся, но удержался, вцепившись рукой в дверной косяк. Голова чертовски кружилась, будто он сутки просидел в центрифуге. — Как скажешь, — не задумываясь ответил учитель. Он взял подростка за руку, осторожно перекинул её себе через плечо, дав Паше возможность опереться. Вторую сжал в своей ладони, помогая сохранять равновесие. Первое, что почувствовал Паша, — тепло знакомых рук. Мягкие. Приятные. Эти прикосновения дарят спокойствие, словно окунаешься в тёплый океан валерьянки. Нестерпимо хочется ощущать их на коже дольше, чем вечность. Зависимость. Совсем другие ощущения были подарены «лапами» Захара — непринятие, ненависть и дикая тошнота. Паша сел на обувницу и замер. Прислонился затылком к стене и просто ждал, пока боль хоть немного стихнет. Савелий опустился на одно колено перед школьником и стал развязывать его ботинки, бережно снимая один за другим. Ладони аккуратно скользнули по щиколотке, подхватывая стопу. Он чуть приподнимал ногу, аккуратно надевал на неё тапочек и мягко опускал обратно на пол, потом то же самое проделал со второй, немного поправил, чтобы мальчишка точно не споткнулся. Расстегнул куртку, почти незаметно стянул её с плеч, осторожно приподняв одну, потом другую руку. На секунду Паша почувствовал, как Савелий бережно придерживает его за локоть, чтобы он не двигался лишний раз. Он потянулся снять шапку, и стоило только легонько коснуться головы Павлика, тот жалобно простонал: — Больно. И правда больно — будто голову зажали в головодробилку и медленно вкручивали винты всё глубже. Только у Паши не было сил ни кричать, ни просить о помощи. — Прости, я легонько. Обещаю, — прошептал Савелий. Он потянул за левый край шапки и медленно стянул её вниз. Рана не сразу бросалась в глаза — волосы хорошенько ее прикрывали, заметить можно было только по красным потёкам. Учитель тяжело вздохнул, но ничего не сказал. — Можно я в ванной поваляюсь? — хрипло спросил Паша, повернув голову в сторону хозяина квартиры. — Конечно, — Сава словно чуть ожил. — Я сам, — школьник поднялся на ноги и потопал в сторону ванной. Фома выскочил навстречу и спросонья набросился на Пашу, запрыгивая на него. К сожалению, по достоинству оценить и разделить эту радость парень сейчас не смог. Он инстинктивно попятился назад, и Савелий вовремя подхватил его, встав сзади. Паша спиной упёрся ему в грудь, но устоял. — Фомка, иди на место, — строго скомандовал Савелий. Хвостатый вопросительно глянул на хозяина, но всё же послушался: хвост опал, и пес, тихо поскуливая, утопал вглубь квартиры. Паша молча прошёл вперёд, Савелий шёл за ним, словно страхуя на каждом шаге. Добравшись до ванной, учитель протянул руку и открыл перед ним дверь. Парень даже не задумывался — сразу начал раздеваться. Лишь одно желание — «Смыть с себя этот уебанский день». Савелий развернулся и пошёл к комоду за полотенцем и всеми необходимыми вещами. Он долго не задержался: уже через минуту вернулся обратно — и остановился на пороге. Перед его глазами предстала картина, от которой сердце болезненно сжалось. Паша стоял в одних трусах, опершись ладонью о стиральную машину, и неподвижно смотрел на струю воды. Пустые глаза и сгорбленная спина. Учитель вновь забеспокоился о его здоровье — Паша и правда был худым, уже до болезненности. Казалось, ещё немного — и сквозь него можно будет видеть. Хотелось запереть его дома и откормить, как поросёнка, только не на убой, а чтобы он снова стал похож на человека. — Паш, — мягко окликнул он. — Вот чистые вещи. Бельё — новое, не переживай, я не носил. Это полотенце, вот тёплый халат. И ещё… — Савелий нагнулся к шкафчику под раковиной и достал упакованную щётку. — Зубная щётка, если понадобится. Мыло — тут. Что-нибудь ещё? — Неа… — Паша стоял, отрешённо глядя на воду. Почему-то именно сейчас она успокаивала. — Ах да, — вспомнил Савелий. — Таисия дала попробовать… пена для ванны. Говорит, расслабляет. Я не пробовал, но пахнет приятно. Он снова наклонился, вытащил из тумбы бутылек и протянул. — Прикольно… — Паша взял флакон и плеснул в воду больше, чем следовало. — Пашуль, давай хотя бы ранку обработаем, — боль на сердце Савелия все не утихала, а стала нестерпимой, стоило ему вновь взглянуть на ученика. Жизнь явно не щадила мальчишку. И он ненароком вспоминал себя в его годы — как приходил домой избитым и до неузнаванич покалеченным, практические еле живым и как рядом не было ни одного человека, который бы о нём позаботился. И вот снова история повторяется — кажется, этот цикл бесконечен: в мире всегда найдётся тот, кто обделён любовью и заботой. — Ага, — тихо согласился Паша. — Сейчас вернусь. — Савелий вышел за аптечкой. После недолгих поисков он нашёл маленькую коробочку, прихватил стул и вернулся в ванную. Школьник уже погрузился в воду. Ванная у учителя была достаточно длинной, сделана специально под себя. Паша смог вытянуться во весь рост, а пена надёжно скрывала наготу, помогая справится со смущением. Савелий присел рядом. — Это бетадин, он не щиплет. Но, боюсь, неприятно будет всё равно. Так что скажи, если что. Паша лишь кивнул. Учитель наклонился ближе. Осторожно отодвинул со лба влажную светлую прядь, обнажая рассечённую кожу. Пальцы едва касались его виска. Вата, добротно смоченная в аптечном средстве, медленно прошлась по ранке, и в этих неторопливых движениях чувствовалась та самая тихая нежность, что была свойственна только ему и только для него. Паша ахнул и сморщился от боли, но усидел на месте, только лёгонько вздрогнув. — Тише… тише… сейчас, — шёпотом произнёс Савелий и другой рукой мягко поддержал его за подбородок, чтобы тот не дёрнулся вновь. В последний раз, почти не дыша, учитель со всей присущей ему осторожностью, словно опытный травматолог — обработал края ватной палочкой. — Готово, — громко выдохнул Савелий и убрал руку. — Молодец, вытерпел… герой прям, — улыбнулся взрослый и опустил ладонь в воду. — Не горячо? — Неа, самый раз. Идиллию прервал телефон на стиралке — он громко завибрировал, заставляя пластиковую поверхность издавать раздражающий звук. Немного бесяче. Паша потянулся и ответил. — Привет, ма. Я у друга с ночёвкой останусь, ладно? — Здравствуй, мой хороший. Да, я поняла. Это ты у того парня… как его… Захар, да? Савелий услышал то, что хотел. Расспрашивать ученика он не мог — обещание есть обещание, но вот разговор, случайно подслушанный, оказался ему на руку. Он поднялся, коснулся Пашиного плеча и едва слышно произнёс: — Отдыхай. Учитель вышел из ванной комнаты и сразу набрал знакомого. — Вечер добрый. Найди мне одного парнишку, очень надо с ним побеседовать. Павлуша тем временем убеждал маму, что он совсем не простудился. — Мам, всё нормально, я просто газировки холодной попил, пройдёт уже завтра, так что не переживай. Мне идти надо, а то ждут. Я тебе потом напишу. Пока. После прощания юноша заприметил мем, который скинул Серёга в их общий чат, и, пытаясь открыть его, неловко подвинулся. Из-за боли в груди он дёрнул рукой — телефон выскользнул и упал прямо в ванну. — Бляяяяя! — на всю квартиру раздался протяжный крик. Савелий, не раздумывая, почти вбежал. — Что случилось? — Я телефон утопил… — Павлик сумел вытащить его, но тот уже выключился, и с него стекала вода. — Давай сюда, попробую что-нибудь с этим сделать, — учитель протянул руку. — Ага. — Парнишка вручил его ему. — Паш, отдохни немного, постарайся ни о чём не думать. Как говорят, расслабь мозги. — Я попробую, но не обещаю. — Уже неплохо, — Савелий подмигнул и вышел, закрыв дверь. Он держал мокрый мобильник своего ученика. По виду тот вряд ли был уже рабочим. Попытаться, конечно, стоило. Савелий достал пачку с рисом и утопил телефон в нём, предварительно протерев. Когда-то давно он вычитал, что это действенный способ, но до этой поры ни разу не успел воспользоваться советом. На улице метель. Огромные хлопья снега бьют по стеклу. Зима. Прекрасное время, которому хочется радоваться: ожидание Нового года, праздников и новой жизни. Кажется, что вот-вот — и всё плохое уже позади. Вера в новое светлое будущее переполняет. Но кто знает, что ждёт нас впереди? Как рассмешить Бога — расскажи ему о планах на завтра, а лучше на Новый год. Но это никак не влияет на наши надежды в лучшее. Вера — большой двигатель этого мира вперёд. Павлик вышел, укутанный в халат. Он оказался очень мягким и приятным к телу. Вот только одолженные трусы сидели непривычно свободно и всё время норовили сползти. Шаркая по полу тапочками, Паша устроился на диванчике и прислушался — из другой комнаты доносился голос преподавателя, что-то спокойно обсуждающего. На столе стояла синяя кружка, которая теперь стала его в этом доме, в ней был горячий шоколад. Рядом — небольшой салат и ужин: котлеты с гречкой и какой-то подливой. Живот аж заурчал. Недолго думая, он решил перекусить и быстро всё съел. День выдался тяжёлым. Юноша никак не мог стереть из памяти произошедшее, в голове всплывали обрывки издевательств. Он пытался думать о чём-то отвлечённом: о друзьях, деревне, школе, но это не помогало. В какой-то миг он почувствовал себя ущербным. Именно таким, каким его видел Захар. Нервы не выдерживают натиска боли, вины, самоненависти и несправедливости — тянутся и начинают рваться. А потом вновь собираются внутри в огромный ком, перекрывающий глотку. Температура тела повышается, и оно неизбежно становится тягостным. Словно клоун на детском утреннике скрутил все твои органы в одну надувную, нелепую фигурку. Тяжело. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Из этого напряжения его вывела горячая рука на щеке. Он повернул голову и встретился с синими глазами. — Паш, ты как? — беспокойство Савы не утихало ни на миг. — Устал. Очень, очень устал.