Толерант и Абьюзер

К семи часам все уже проголодались и вернулись в отель — замёрзшие, но каждый по-своему счастливый. Вновь вкусный ужин за столом, кругом много людей — все в настроении. Официант принёс шампанского, и никто из взрослых не возражал позволить школьникам выпить. Вот только никто из них не понял, насколько оно дорогое, а Диана не стала уточнять: зачем лишний раз смущать и ставить людей в неловкое положение. Савелий внимательно наблюдал за тем, как Паша счастлив, и сердце наполнилось радостью — казалось, вот-вот переполнится и польётся через край. Невероятно приятное ощущение. Павлик искренне смеялся и частенько ловил его взгляд на себе, а в ответ одаривал самой настоящей и самой красивой улыбкой. — Совёнок, пойдём со мной, постоишь, я покурю. Мы на минутку, — Диана встала из-за стола. В фойе они быстро накинули пальто и вышли на улицу. Кажется, это семейная черта — носить именно этот тип верхней одежды. Школьники не сразу заметили, как они вышли: были слишком увлечены разговором. Исаев решил пойти за ними — проветриться и немного протрезветь. Холод неплохо помогает прийти в себя. Ему быстро выдали пуховик, и он не спеша вышел. Пришлось прогуляться, чтобы найти «пропавших». Диана с Савелием сидели на лавочке в одном из скверов. Школьник поначалу хотел их испугать, подойдя сзади — шутливо, конечно, — но остановился, прислушиваясь к разговору. — Помнишь, как мы ездили на озеро? Как купались… тогда Сёма был ещё с нами, и… мама ваша. Я никогда не забуду её уху: как тщательно она чистила рыбу и вынимала кости. С какой неописуемой любовью она укладывала вас спать, — Диана поднесла сигарету к губам и затянулась. — Смутно. Я многое забываю, к сожалению. Мне кажется, я уже забыл, как она выглядит. И… мне так стыдно в этом признаться, — Савелий Геннадьевич держал в руках бокал шампанского, который взял с собой. — А разве тебе можно пить? Хуже не будет? Ну ты… — Нельзя, конечно нельзя. А как иначе? — Савелий сделал глоток. — Хорошее. Дорогое, небось. — Ещё бы, — рассеялась Диана. — Может, всё же рискнуть? Я оплачу тебе лучшего врача в Москве и… — Нет, — перебил Савелий. — Но, Совёнок, дорогой мой… — Диана повернулась к нему и положила руку на его холодную, красную щёку. — Как мне быть? Я не вынесу. Я не могу смотреть, как мои близкие страдают, и ничего не делать. Ты давно открестился от семьи, но это не значит, что семья ответила тем же. Позволь мне сделать хоть что-нибудь. — В трудную минуту я обязательно к тебе обращусь, не переживай. И ты обязательно мне поможешь, — Савелий положил свою руку поверх её, согревая. Паша быстренько отрезвел будто в прорубь окунулся с головой в минус тридцать. Стоя не шевелясь, он тихо попятился назад, а выйдя к отелю, быстро пошагал внутрь. Он понял одно: они говорили про врача. Да, он замечал, что иногда Савелий выглядит достаточно болезненно — словно ходячий серый труп. И раньше он лежал в больнице; как он понял, это связано с кардиостимулятором. Но почему он осознанно отказывается от лечения? Если есть такие возможности, о которых не мечтают простые смертные — найти лучшего врача в столице, — это дело не из дешёвых. «Так. Спокойно. Идём обратно, будто ничего не случилось. Всё ништяк, всё океюшки. Всё, Пашок, ты сейчас, блин, штиль — прям дзен поймал на минималках… Ааааа, блядь. Ну почему всё всегда вот так?! Бесит. Меня жутко бесит эта херня с тайнами и ебучими секретиками! Вот как тебе верить, а? Как, блин? Ты стоишь, улыбаешься, как будто всё нормально, а сам… “Не парься”, “всё нормально”, “потом поговорим”… Да пошло оно всё. Потом — это когда? Когда уже поздно будет, да? Когда ты опять окажешься в больнице, а мне скажут: “ну он не хотел тебя тревожить”? Я переживаю. Я беспокоюсь. Мне больно, сука, больно. Потому что ты мне дорог. Потому что ты… потому что я… да блядь, даже думать страшно… Потому что я… люблю тебя. Очень люблю. Я не могу быть равнодушным. Я не табуретка и не грёбаный горшок на подоконнике. Не могу сделать вид, что мне пофиг. Так. Всё. Соберись. Ааааа! Но как же, блядь, бесит…» За столом всё ещё было шумно. Подали десерт — небольшой тортик, и Лев раскладывал каждому по кусочку. — Вот! Первый вернулся. Давай-ка садись. Ленок, налей ему чайку — с улицы пришёл, замёрз, — Лев отрезал приличный кусок торта. Это был новогодний, с белым кремом, а внутри — клубника и мягкий бисквит. Елена встала и налила сыну чаю. — Спасибо, — тихо ответил Паша и взял маленькую десертную ложку.

***

Савелий и Диана вернулись минут через десять. Оба — красные от холода, вот только теперь тётя была поникшей: наигранно улыбнулась и села за стол. Разговоры и истории продолжились. Издалека могло показаться, что ничего не поменялось — но это не так. Камень осел в душе у некоторых из них: тяжёлым грузом тянул в пучину тревоги и в море печали. Если шторм накроет, выплывать будет очень сложно. Паша первым отпросился спать — он устал. Голова трещала от спутанных мыслей и не унимающегося напряжения. Кажется, это накаливаются злость и безысходность. Вернувшись в номер, Савелий застал школьника в почти полной темноте — у открытого окна, с сигаретой в руке. — Паш, к сожалению, в номере курить нельзя — здесь везде пожарная сигнализация. И… — Мне похуй. Тётя Диана ведь разберётся, если что, — Паша выдохнул дым в окно. Савелий помолчал, разулся и прошёл в комнату. — Разберётся, но всё же думаю, что не стоит. И… Маша сказала, что она хотела о чём-то поговорить. Просила передать, чтобы ты зашёл к ним. Включить свет? — Савелий остановился у выключателя. — Неа. Паша выбросил окурок в окно и закрыл его. Савелий подошёл, взял плед с кровати и накинул ему на плечи, укутывая. — Замёрз? На улице уже минус тридцать. Настоящая зима, — Савелий улыбнулся устало. — Чай будешь? Диана дала попробовать — хороший. Чайничек тут есть. — Сав, а ты мне ничего сказать не хочешь? — Паша сел на стул напротив кофейного столика. — Если тебя что-то интересует — спрашивай, — Савелий налил воды из бутылки в электрический чайник и поставил кипятиться. — Расскажи про свой диагноз. Мне кажется… или тебе со временем хуже становится? Савелий достал чай и открыл жестяную банку. — Сейчас… одни контрольные были, потом пробное ЕГЭ и ГИА. Все на нервах, и вы, и учителя, тоже. Я переживаю за вас. И ты знаешь — сердце у меня слабое, такое напряжение сказывается. Но не переживай: я пью лекарства, следую указаниям врача. Как только вся эта нервотрёпка уляжется — всё встанет на свои места. Неужели я так болезненно выгляжу? — Савелий повернулся к зеркалу и посмотрел на своё отражение. И правда: кажется, он скинул пару килограммов. Слишком бледный. Паша подошёл и обнял его со спины, уткнувшись лицом в затылок. Руки обвил вокруг талии и сжал крепко. — Может… тебе в Москве лучше лечиться. Тут, сто пудов, врачи получше, чем у нас, — Паша сжал сильнее. — Я переживаю. Очень боюсь, что с тобой что-нибудь случится. Савелий развернулся к Паше и обнял в ответ, поглаживая по спине, успокаивая. — Не поверишь, но у нас в городе очень хороший врач. И кардиология замечательная. Так что не забивай свою светлую головушку пустяками, — Савелий поднял руку к его затылку, коснулся коротких волос у шеи и, чуть приподняв ладонь, перебрал между пальцами пряди, что были длиннее. — Пустяками, говоришь… — Паша резко поднял голову, и вышло так, что он ударил Савелия в подбородок с такой силой, что у того громко клацнули зубы, и он замычал от боли. — Блин… — Паша отступил на шаг. — Прости… Я не специально. Я не хотел. Извини. — Всё нормально, — Савелий потянулся за салфеткой на столе. Он приложил её к губам — и она сразу окрасилась красным. — Сука… блин… — Паша уже начал психовать и метаться из стороны в сторону. — Паша, успокойся, всё хорошо. Ничего страшного не случилось — это случайность. — Да нихуя не нормально! Я устал, я так больше не могу! Меня всё это бесит! Вот удивительно, что тебя нет! Ты как всегда спокойный, как удав, и у тебя всё заебись. А почему мне тогда одному так херово? Неужели тебе на меня настолько насрать, а? Ответь хоть что-то! — Паша подошёл ближе и почти зашипел ему в лицо. Савелий стоял оцепеневший, смотрел ему в глаза и убрал салфетку от лица. — Ответ очевиден — просто ты его никак не хочешь увидеть. Скажи, разве человек, которому на тебя насрать, ведёт себя так, как я? — Что? — Подумай. Если бы ты мне был безразличен, стал бы я… — Савелий не договорил. Он зажмурился: голова резко заболела. Он схватился рукой за висок. — Сав? — Паша наклонился, пытаясь понять, что происходит. — Голова заболела? Тебе плохо? Прости, прости, пожалуйста. Паша помог ему добраться до кровати, придерживая его, пока тот в полусогнутом состоянии сделал несколько шагов назад. Паша сел рядом, растерянно глядя на него и пытаясь разобраться в слова учителя. — Может, воды? Таблетку принести или ещё чего? — Всё хорошо, сейчас пройдёт, — Савелий пытался успокоить Пашу и расслабить лицо, но боль не утихала. — Мне тоже бывает тяжело, и я понимаю, что ты чувствуешь. И я… пока не могу ничего с этим поделать. Паш, я намного тебя старше. Всё, что я могу предложить тебе сейчас это свою заботу. Если тебя это, конечно, устраивает. На последних словах он снова запнулся и закрыл лицо руками, упираясь локтями в колени. — Устраивает, я… Сав. Прости, я… еблан, короче. Я не хотел, чтобы тебе плохо стало… опять вся поеботень из-за меня. Не злись на меня, пожалуйста. Я… — Паша уже не знал, что сказать, лишь бы успокоить учителя и чтобы тот перестал зацикливаться на боли. — Тебя люблю, — прошептал он. — И хочу, чтобы ты в порядке был. Прости меня, пожалуйста. Павлик обнял его и прижался к спине, уцепился пальцами за ворсинки на его свитере и сжал плотную ткань. Он глубоко вдохнул столь родной запах — смесь мяты, лекарств, запаха кожи и книг. Усталость и алкоголь утопили и без того не слишком крепкий юношеский ум и заставили капитулировать. Он сдался. Поддался. Слёзы выступили на глазах. Плечи дрогнули один раз, второй, и он изо всех сил попытался сдерживаться, но только сильнее сжал свитер. — Всё хорошо. Я не злюсь, и тебе не надо извиняться. Это я, наверное, должен извиниться. Прости, что иногда что-то не договариваю, — Савелий попытался выпрямиться и обнял его в ответ. — Всё хорошо. Не плач. Нет повода расстраиваться. Он гладил Пашу по голове медленно и нежно — так, будто успокаивал самого милого на свете котёнка, который загрустил, решив, что нашкодничал, и теперь дрожит, ожидая удара тапком. Пальцы скользили по волосам от макушки к затылку, чуть задерживаясь у виска. Паша вздрагивал всё реже. Савелий чуть отстранился, осторожно приподнял его подбородок и увидел заплаканные глаза, мокрые ресницы, покрасневшие веки. Он едва заметно улыбнулся, наклонился легонько и почти невесомо поцеловал Пашу в лоб. — Всё хорошо, — сказал он совсем близко. — Слышишь? Всё хорошо. Я рядом. И никуда не денусь, что бы ты ни натворил, что бы ты ни сказал. Так что не бойся совершить какую-нибудь глупость или сказать что-то не то. Савелий мягко уложил его голову себе на плечо, притягивая ближе. Ладонь снова легла на волосы: пальцы перебирали пряди, поглаживали, успокаивали — до тех пор, пока дыхание не пришло в норму. Где-то на задворках сознания, далеко-далеко, в белой пустыне, где хранились самые сокровенные воспоминания, Савелий признался Паше в чувствах — но не смог повторить эти слова наяву. Пусть они останутся там. Главное лишь то, что они есть. А выразить их можно не только словами, но и поступками — такими, что звучат громче слов. Спустя время Павлик уснул на плече учителя, периодически посапывая и громко вдыхая из-за заложенного носа. Савелий какое-то время просто сидел так, не двигаясь, боялся спугнуть сон. Потом осторожно уложил Павлика на кровать аккуратно, чтобы не разбудить. Тот что-то тихо пробурчал во сне, нахмурился, но тут же снова затих, уткнувшись щекой в подушку. — Тише-тише… — шептал Савелий, больше себе, чем ему. Он снял с него уличную одежду. Сначала широкие джинсы: расстегнул ремень, расслабил пряжку, чтобы она не звякнула, и стянул их вниз, придерживая ноги. Следом — толстовку: аккуратно вытащил руки из рукавов, снял через голову, стараясь не задеть лицо. Павлик остался в трусах и сразу съёжился от холода. Историк немедля накрыл одеялом, сверху добавил плед, подоткнул края, как в детстве подтыкают, чтобы сохранить тепло. Он поправил взъерошившиеся волосы, пригладил их ладонью. Савелий разделся сам, лёг рядом и придвинулся ближе. Осторожно прижал Павлика к себе, согревая, чтобы тот не мёрз. Ночь была холодной: ветер поднялся и стучал по окнам, явно проверяя стекло на прочность. Он подтянул плед повыше, укрыл плечо Павлика и ещё раз легонько погладил его по волосам. — Всё хорошо, — шепнул он в темноту. — Спокойной ночи.

***

Утром Паша еле открыл глаза — они воспалились, опухли и слиплись. Он поморгал, поерзал от неприятного жжения, а потом мозг наконец-то догнал, что именно вчера произошло. — Бляяяяяя… — протянул он и попытался вытянуть руку из-под одеяла. Не получилось. Он повернул голову набок — и увидел, что Сава лежит рядом и плотно обхватил его руками, намертво удерживая и обездвиживая. — Ой… Учитель поёжился, приподнялся, открыл глаза, пару секунд смотрел на него мутным, сонным взглядом — и снова плюхнулся на подушку. — Проснулся уже? — пробормотал он. — Хочешь сходить позавтракать в одно место вместе? Думаю, остальные ещё не проснулись. Голос у Савелия был сонный, низкий, чем-то напоминающий простуженный шёпот — не хриплый, а тихий, с придыханием. Паша поймал себя на том, что от этого тембра кожа моментально покрывается мурашками. — Хочу. — Паша лежал не шевелясь, лишь повернул голову в сторону, дабы лицезреть сонного преподавателя. — Тогда давай собираться. Тут минут пятнадцать пешком идти. Ты вставай, умывайся… Я… сейчас тоже встану. Савелий перевернулся на другой бок, сел на край кровати и несколько секунд просто сидел, приходя в себя. Потёр лицо ладонями, провёл пальцами по волосам, глянул на часы. Потом поднялся, нащупал ногами тапки и полез в сумку за таблетками и водой. Паша вскочил быстрее, чем ожидал от самого себя. Он прошлёпал в ванную, включил воду и умылся, щурясь, пытаясь окончательно проснуться и промыть глаза. Почистил зубы и вытерся полотенцем. Переоделся в чистое: свитер, тёплые носки, штаны. Савелий тем временем успел выпить лекарства и собраться. На столе он оставил аккуратно сложенную салфетку и пустую бутылку. — Готов? — спросил он уже чуть более обыденным голосом, но всё ещё сонно. Паша кивнул, натянул куртку, поправил капюшон и надел подаренную шапку с шарфом. Оценил себя в зеркале: ему и правда шли обновки. Затем сел на корточки обуваться. — Пойдём, — на радостях позвал Паша Савелия, выпрямляясь.

***

Путь они преодолели быстро. Небольшой ресторанчик располагался в одном из домов; на часах было примерно восемь утра, а там вовсю кипела жизнь. Савелий выбрал для них стандартный британский завтрак. — Откуда ты узнал про это место? — спросил Паша, удивлённо озираясь. — Диана посоветовала. Говорит, сама тут бывает часто. Давай куртку, я повешу, — Савелий потянулся за его курткой, отошёл в сторону и повесил одежду на вешалку. — Красивое место… уютно тут, — Паша облокотился на спинку диванчика. — И ёлка у них интересная. Это что? — он встал, подошёл и потянулся к еловым искусственным веточкам: на них висели прозрачные шары, и в каждом была разноцветная бумажка. — Это желания, — молодая официантка принесла фруктовый малиновый чай и кружки на подносе. — Можно взять шарик, стикер и написать желание — в новом году оно сбудется. Вот ваш чай. Завтрак готовится, скоро будет, — она улыбнулась и ушла в сторону кухни. — Прикольно… а у тебя ручки нет? — обратился Паша к учителю. — Есть, — Савелий встал и достал из потайного кармана с внутренней стороны пальто ручку, потом вернулся. — Желание хочешь загадать? — Ага. Пасибки, — Паша взял бумажку, шарик и сел за стол. Минуту он сидел, раздумывая, как уместить всё на этом маленьком кусочке, и всё же что-то записал, улыбаясь себе под нос. Скрутил бумажку, засунул в шарик и демонстративно повесил его высоко на ёлке. Быть “дылдой” иногда выгодно. — Теперь ты, — Паша положил на стол перед историком шарик с бумажкой. Савелий не стал возражать: написал одно слово, вложил бумажку и повесил шарик рядом с Пашиным. — Что загадал? — поинтересовался Павлик, устраиваясь поудобнее. — Нельзя же говорить, а то не сбудется, — Савелий усмехнулся и разлил чай по кружкам, одну поставил перед Пашей. — Аккуратнее: чай очень горячий. Завтрак был вкусным: яичница, тосты, фасоль в томатном соусе и две сосиски. Паша съел всё до единой крошки — кажется, будь он дома, ещё бы тарелку облизал. Частенько так делал, когда был маленьким: бабушка не ругалась, только говорила, что дома можно, а вот в гостях себя так неприлично вести. Они посидели ещё немного и вернулись обратно в отель. Там уже подали завтрак для гостей, и все потихоньку собирались за столиком. Только Маша с Оксаной ещё не спустились, и Диана куда-то запропастилась. Паша позвонил подруге — оказалось, они поехали к Диане домой примерить вещи и вернулись с сумками дорогих обновок. Точнее, неношеных вещей Дианы, которые ей уже были ни к чему. Оксана все уши прожужжала Серёженьке-пироженьке про платья, туфли и офигенную коллекцию сумок; Паша лишь кивал, откусывая третий свой бутерброд с колбаской. Сегодня вечером предстояло вернуться обратно — а так не хотелось уезжать. Днём они успели сходить в «Москвариум».