Толерант и Абьюзер

Незаметно время пребывания в столице подходило к концу. После недолгих сборов и привычных “ничего ли не забыли” — все снова толпились в фойе вокруг Дианы. — Спасибо вам большое… я так рада, что с вами познакомилась, — Маша обняла её крепко-крепко и никак не могла разжать руки. Щёки покраснели — то ли от духоты, то ли от слёз, которые она так упрямо сдерживала. — И вам спасибо, что приехали, навестили старушку, — Диана усмехнулась. Она обняла Машу и заботливо поправила ей шапку, съехавшую набок. — Скажете ещё… вам больше тридцати пяти сложно дать, — Оксана подошла и с грустным видом втиснулась в обнимашки. — А сколько вам лет? — поинтересовался Серёжа, глядя на девчонок в ожидании реакции. Оксана тут же отлипла, посмотрела на него так, что Серёжа в туже секунду перестал улыбаться, и закатила глаза. — Серёжа. Такие вопросы задавать нельзя. Особенно девушкам. — Сорок семь, — спокойно ответила Диана и подмигнула. В этот момент в коридор вошёл Лев с улицы — раскрасневшийся от мороза. Он торопливо потирал руки без перчаток, пытаясь отогреть пальцы. — Такс, ребятня, а ну марш строем в машину. — Пойдёмте, — сказала Диана и вышла вместе с ними на улицу. На улице было зябко. Пар изо рта превращал прохожих в маленькие паровозики, которые спешат согреться и добраться до своего «депо». Диана стояла в одном пиджаке — казалось, эта женщина не боится ничего: сильная, непоколебимая. Она подошла к машине; на переднем сиденье уже сидел племянник и молча смотрел вперёд. Савелий опустил стекло. Некоторое время он просто держал коробочку в руках — маленькую, неприметную. — Я думаю… она хотела бы, чтобы оно было у тебя, — сказал он тихо. — Сохрани, пожалуйста. Диана взяла коробочку обеими руками. Красными пальцами сжала её и подцепила край, открывая. Слеза медленно покатилась по щеке — одна-единственная. Впервые за долгое время она дала себе слабину и позволила сердцу почувствовать горечь. Внутри лежало тонкое платиновое кольцо с голубым камнем. Она не успела ничего ответить, как машина тронулась. В боковое зеркало Паша успел заметить, как Диана вдруг разрыдалась и опустилась на колени прямо там, у входа. Её сотрудники сразу подскочили, подняли её с мокрого грязного снега, подхватили под руки. По пути они остановились на небольшой заправке — сделать перерыв. Внутри было маленькое придорожное кафе. Проголодавшиеся заказали себе по бургеру и сели за небольшой столик. Паша походил среди полок, разглядывая товары, заприметил небольшую игрушку и подошёл с ней к кассе. — Это для кого? — подскочила Маша, держа в руке булку и пережёвывая. — Батончику куплю, а то с пустыми руками к нему как-то не по себе возвращаться, — ответил Паша, прикладывая карту к терминалу. — Думаю, ему понравится, — улыбнулась Маша. — Я решила, что поеду с твоей мамой на машине. Хочу подремать на заднем сиденье. — А, ладно. Кажется, поездка утомила всех: уже в дороге Оксана с Серёгой закимарили в обнимку, прижавшись друг к другу. Паша посмотрел на Савелия. Тот был сосредоточен на дороге; в машине тихо играло радио. — А что ты отдал Диане? — Паша придвинулся ближе и прошептал, чтобы его было слышно. — М? — Савелий убавил звук. — Что в коробочке было? — А… семейная реликвия, по сути. Помолвочное кольцо. Оно раньше принадлежало моей жене, а до этого — моей матери. Я… давно думал, куда его деть. Ей оно больше пригодится. — Савелий мельком посмотрел на Пашу, улыбнулся и снова сосредоточился на дороге. — Хм… и чего она тогда заплакала, — озвучил свои мысли Павлик себе под нос не надеясь на ответ. — Диана всегда чувствовала себя одинокой. Родственники часто ею пренебрегали. А когда появилась мама, то она, по сути, практически стала ей старшей сестрой. У них были очень тёплые отношения. А когда появились мы с братом, Диана, как сама говорила, была на седьмом небе от счастья. Отца дома почти не было, и Диана помогала матери во всём. Когда её не стало, Диана долго не могла прийти в себя. — А как твою маму звали? — Полина, — Савелий откашлялся. — Полина Александровна. — Красивое имя, — Паша откинулся на спинку сиденья. — А можно спросить, что с ней случилось? — Она долгое время болела… и… — Савелий прищурился и сжал руль до побелевших костяшек. Под напряжёнными пальцами кожа натянулась и заскрипела. Он забыл. Забыл, почему её не стало, её последние слова — перед самым концом — и как давно это было. Попытался вспомнить хотя бы, где могила, но в голове ровным счетом ничего. В коридорах сознания, где раньше висели портреты и пейзажи, все полотна почернели. И как ни старайся, как ни ищи краски или кисти — восстановить утраченное не представлялось возможным. — Извини, я, наверное, лишнего спросил, — Паша пристально смотрел на учителя, видя, как выражение лица меняется: от задумчивого к растерянному. — Всё… нормально. Всё хорошо, — Савелий мотнул головой, пытаясь собраться с мыслями и не паниковать. Он натянуто улыбнулся.

***

Батончик был безумно рад подарку, но больше всего радовался возвращению Паши. Даже еда в миске не смогла его отвлечь — он лез к нему, облизывал лицо подростка, неугомонно скулил и вертелся у него на руках. На кухне опять суета. Паша сидел и пил чай с бутербродом — салями на чёрном хлебе. Мама вертелась у плиты, жарила мясо, а дядя Фад чистил картошку. Павлик залип, умиляясь тому, как они смеются и о чём-то болтают, подначивая друг друга. Он был искренне рад за маму — с отцом она не была такой расслабленной и живой. Казалось, её чёрная полоса наконец-то закончилась, а белая — такая ослепительная, что напрочь затмила прошлое, и это заметили все вокруг. — Я это… кажется, оставил в машине кое-что. Я скоро вернусь, вы, если что, ужинайте без меня, — Паша встал и в торопях поплёлся утепляться. — Только давай недолго! — крикнула мама перед тем, как он хлопнул дверь. На улице кругом суета: люди спешили, затаривались подарками и другим ненужным хламом, который, почему-то, делает нас счастливее. Безделушки и диковинки хотя бы на время позволяют почувствовать себя в моменте и насладиться им. Добравшись до двухэтажки, он заметил, что кто-то, кажется, опять выломал дверь и выкрутил лампочки в коридоре. А в каком городе без мародёров? Павлик нажал на звонок — искусственные голоса птичек оповестили хозяина дома о прибившем госте. Но ответа не последовало. Ни шагов, ни шороха. Паша нажал ещё раз. В этот раз отозвался вой собаки. — Фомка, а Савелий где? — Паша стянул перчатку, достал телефон, разблокировал и поднёс трубку к уху. Гудки. Из квартиры послышалась мелодия — но вновь ни ответа ни привета. — Какого чёрта?.. — выругался Паша и уже нервно постучал в дверь. Он не на шутку забеспокоился: руки вспотели, сердце барабанило, поднимая температуру тела. Ему стало жарко. Соседка, услышав шум, открыла дверь. — Здравствуй, сынок, — она выглянула в махровом тёплом халате. — Здравствуйте, Татьяна Васильевна. — Так, сейчас, сейчас, родной… подожди, у меня есть запасные ключи, — старушка засуетилась у порога, роясь в небольшой тумбочке. — Никак не вижу. Сынок, подсоби, а? — она достала футляр с очками из кармана и надела их. — Давайте. Где они у вас? — Паша переступил её порог одной ногой. — Вот, кажется… — он потянулся к небольшой стеклянной тарелке: там ключи прятались под белой бумажкой с номером. — Ага, это они. Пойдём, пойдём, — Татьяна шире распахнула дверь. Школьник еле смог вставить ключ в дверной проём. Ему стало не по себе. Дверь открылась внутрь. Татьяна Васильевна легонько пропихнула Пашу вперёд и захлопнула за ними дверь. Первым делом в нос бросился запах алкоголя. Паша поднял глаза — и увидел Савелия, лежащего на диване, рука свисала вниз, голова набок. Фома продолжил гавкать, не унимаясь. Губы у Паши предательски задрожали. Клешни небольшого крабика со странным именем — паника, — вцепились в сердце и настойчиво сжали его. Паша хотел что-то сказать, но не нашёл ни нужных слов, ни действий. Соседка покачала головой, оглядывая несколько пустых бутылок. Она подошла к Савелию Геннадьевичу, положила ему руку на шею и нащупала пульс. — Сынок, сынок… ну куда тебя опять понесло, — Татьяна Васильевна пошаркала тапочками к кухонной створке, достала пузырёк и без лишних слов налила в небольшой стаканчик, что стоял рядом. — Родной, принеси тазик из-под ванны. Павлик чуть расслабился: раз старушка не паникует — значит, он живой. Руки у Паши подрагивали, пока он отодвигал шторку под ванной. Он вытащил розовый таз и почти бегом вернулся в комнату. Татьяна взяла таз из его рук и поставила на пол, недалеко от дивана — прямо под головой историка. — Так… а теперь голову придержи немного, — тихо сказала она. Паша замялся, но сел рядом, на край дивана, и осторожно приподнял Савелию голову. Тяжёлая. Ресницы влажные и от этого ещё больнее: значит, он… плакал. Паша огляделся — и только теперь заметил: вокруг валялась куча бумаг и фотографий. Чёрно-белые, старые. Некоторые порванные, некоторые выцветшие. — Ровнее… и чуть выше, — сказала Татьяна. Он послушался, пальцами упёрся в линию челюсти учителя и приподнял голову ещё немного, стараясь держать аккуратно. Татьяна наклонилась вперёд. Большим пальцем она нажала Савелию на подбородок и потянула вниз. Рот приоткрылся. Она подставила стаканчик и аккуратно влила жидкость, следом прикрыла ему рот ладонью. Савелий сделал глоток и ожил. Он закашлялся резко, громко, чуть приподнялся на локте. Паша отпрянул, отпустил голову и вскочил. Кашель не прекращался: Савелий согнулся, попытался вдохнуть, но его снова перехватило — так, что Паше на секунду показалось, словно тот сейчас просто задохнётся. — На бок, — шепнула Татьяна, уже подхватывая его за плечо. Савелий повернулся, и его тут же вырвало в таз. Паша стоял рядом и офигевал от происходящего. Это было не просто неприятное зрелище — его накрыл страх. Он смотрел на человека перед собой и не узнавал. Перед ним лежал какой-то незнакомый мужчина за тридцать — жалкий, вонючий. «Алкаш подзаборный», — мелькнуло в голове, и от этой мысли Пашу тряхнуло. Приступ отвращения подкрался из темноты и окутал его чёрной шалью: её края затмили глаза, не давая возможности мыслить здраво. Злость подкатила свой красный шар ближе — и он разбился о ботинок школьника. Краска разлилась по полу, струясь вверх, окрашивая Пашу с ног до головы, проникая в складки ткани и обволакивая кожу. Неконтролируемые нахлынувшие эмоции туманили сознание. Хотелось и уйти, и остаться, и закрыть глаза — лишь бы не видеть всего этого. Татьяна придерживала Савелия, чтобы он не ударился, и терпеливо ждала, пока рвотные позывы пройдут. — Принеси воды, голубчик, — всё так же тихо попросила Татьяна. Кашель наконец-то унялся. Она достала сложенный платочек и вытерла Савелию рот. — Ну всё… всё… всё… — пробормотала она и похлопала его по спине. Паша вернулся со стаканом и отрешённо держал его перед историком. Савелий дрожащими пальцами кое-как обхватил стекло и попытался отпить, но стоило сделать глоток — его тут же снова прорвало кашлем. — Не торопись, — Татьяна поправила ему чёрные волосы со лба. — Я сейчас к себе зайду… принесу кое-что, ладно? Она вышла, оставив дверь приоткрытой на щёлочку. Пашка замер как вкопанный. Савелий кое-как сел ровнее и спустил ноги на пол. Попробовал встать, но его сразу повело — он пошатнулся и чуть не упал. Уцепился пальцами за край дивана, колени дрогнули. Он огляделся: бумаги, фотки, школьник, жутко воняющий тазик на полу. Только сейчас до него дошло, где он и что вообще происходит. Савелий открыл рот, чтобы что-то сказать — хоть слово, хоть “прости”, хоть “я…” — но Паша опередил. И влепил. Пощёчина вышла звонкой, добротной — такой, что голова улетела в бок, и Савелий приземлился обратно на диван, упираясь ладонью, дабы не завалиться в край. Он несколько секунд просто сидел, ошалевший, потом медленно коснулся щеки и поднял глаза на Пашу. Паша стоял над ним, смотря в упор с такой злостью и пренебрежением, что у Савелия в груди неприятно кошки заскреблись, кажись подруги Люсиль устроили погром. — Мне жаль, — всё, что он смог сказать, опустив взгляд и потирая холодные руки. Паша моментально развернулся и выбежал из квартиры — так быстро, как мог. Он не хотел ни видеть, ни слышать — ничего. Он шёл сюда с мыслью увидеть свою белую полосу, почувствовать её трепет в руках — гладкую, глянцевую, привлекательную на ощупь. Но, кажется, эта белая лента ускользала всё дальше и дальше, выглянув из темноты всего на пару деньков. Парнишка бежал, не оглядываясь, пару раз врезавшись в прохожих.

***

Телефон в куртке завибрировал. Паша ответил, не глядя на экран. — Алё? — Внучок мой! Давно твой голосок не слышала, завтра собираетесь ко мне? — Зоя Прокофьевна почти кричала в трубку на радостях. В последние месяцы она редко звонила Павлику, боялась отвлечь его от учёбы. Поэтому обычно они общались через маму — либо вместе говорили на громкой связи дома. — Чего тебе приготовить, золотце моё? Может, шарлотку твою любимую или пирожки с капустой… Хотя чего это я — и то, и то сделаю. Да ты ж погляди, бабуля твоя уж обленилась совсем. Ты главное завтра приезжай, пожалуйста. Я тебя очень жду. И этого возьми — бармалея с лапками, погляжу на это чудо мохнатое. Взяла ему костей уже у дяди Бори. И Никитка, кстати, приехал. Спрашивал про тебя. Так что ты приезжай. Павлушка? — А… — Паша остановился рядом с палаткой и вытер подступившие сопли тыльной стороной руки. Следом втянул остатки, шмыгнув носом. — Да, ба, конечно приеду. — У тебя всё хорошо? — озабоченно спросила бабуля. — Ага, всё норм. Холодно просто, я на улице. — Ля… уже почти десять вечера. Вот я Ленке не разрешала так допоздна мотаться по улицам. А ну брысь домой, кому сказала. Ишь распоясалась молодёжь — приедешь, в угол поставлю, — Зоя Прокофьевна засмеялась в трубку. Чувство юмора с возрастом у неё никуда не делось. — Размечталась, ба. Я так просто тебе не дамся — придётся догнать ещё попробовать, — Паша улыбнулся. — Ишь ты… куда ж мне теперь за тобой угнаться. Ты тепло одеваешься? В перчатках? — Да, — соврал Паша. Руки краснющие, кожа уже потрескалась от мороза. — Врёшь. По голосу слышу. Ступай домой греться, золотунчик мой. Завтра увидимся. Я тебя очень люблю. — Пока, бабуль. И я тебя люблю, — Паша сбросил звонок.