Песнь о сгоревшем Фениксе

Хаан не могла сказать, что потолок ее комнаты оказался привлекательным для детального рассмотрения, но ни на что другое она не была способна сейчас. Неделя прошла на удивление спокойно, но верхнее веко все еще дергалось после последней погони, которая, кажется, была уже бесконечной. Она заметила на обшитом костями потолке небольшие вены и остатки былого дерева и протянула руку, чтобы измерить оголенные дубовые кусочки. Она не знала, зачем. Просто захотелось занять время чем-то, что не было дракой, ковкой или переговорами с виселицей. Кажется, левая щепка была на полтора сантиметра длиннее правой… Или, может, на сантиметр и семь миллиметров? Нет, до седьмого чуть-чуть не хватало. Хотя особой разницы не было. Главное, что она заняла мысли. Ноги лениво съехали на пол, и Хаан встала с кровати, чтобы переодеться и отправиться в столовую, где директриса Смит должна сделать объявление насчет Больших Спаррингов. Она не была рада идти после уроков еще куда-то, но посчитала свое присутствие делом чести. По нескольким причинам: во-первых, нужно быть ближе к Хугину-пижону-Уайту и не упускать его из виду, во-вторых, желание утереть нос Коллинз — пусть даже косвенно — росло с каждой минутой, в-третьих, если она сможет победить на Больших Спаррингах, то Милостивая Матерь Пандора, разумеется, расплачется и убьется от осознания, что потеряла такой талант арены. Поэтому нужно было выложиться на полную, хоть усталость после вчерашнего брала свое, а сегодняшняя тренировка у Коллинз не была мягкой. Пока пальцы на автомате застегивали пуговицы черной рубашки, мысли то и дело возвращались к живому организму замка Анафемы. Если высшая школа — обитель Матери Ночи, то низшая — Матери Дня? Может, там располагается ее сияющая резиденция? А может, у нее и не было никакой резиденции, раз и истинной власти нет?.. Наверное, на эти вопросы ответы знали лишь демоны. — Мамона? — прошептала Сайнаара, когда покинула спальню Защитниц. «Да, госпожа?» — Теперь ты меня слышишь? — усмехнулась она и остановилась посреди коридора, чтобы рассмотреть мраморную плитку. «Я всегда слышала, госпожа.» Хаан нахмурилась и мотнула головой, пытаясь смахнуть непонимание. — Почему тогда игнорировала меня? Алчность задумчиво хмыкнула. «Хотела, чтобы Вы сами мозгами шевелили.» Сайнаара пнула завернувшийся угол ковра и поморщилась, вспомнив, что скоро ей придется сражаться… Наверное, как и всю оставшуюся жизнь. «Вы что-то хотели узнать, госпожа?» — М-м, да, — протянула Хаан, неторопливо открывая дубовую дверь, хаотично обшитую желтоватыми костями, и вышла на лестничный пролет. — Маир все еще в библиотеке? «Госпожа Уайт уже ушла», — вежливо ответила демоница. — «Она очень спешила встретиться с Вами.» — Хорошо, — выдохнула Сайнаара, решив, что девушка будет дожидаться у столовой. — Она не говорила… Она нашла, что искала? «Со мной госпожа не поделилась.» Излишне трагичный тон Мамоны заставил слабо улыбнуться, и Хаан вспомнила, что так и не спустилась в холл, застыв где-то на середине лестницы. — Почему школа меняет свой вид? — задавать вопросы Алчности было страшно, ведь демоница могла в любой момент испариться, но она рискнула. «Это истинный облик Ада, госпожа», — поучительно ответила Мамона. — «Вы же не думали, что он где-то внизу?» — Ад на поверхности? — поразилась Хаан, по-другому взглянув на вены живого организма у нее под рукой, что оплетали камень перил. — Я думала… «Ад прямо здесь.» Казалось, заявление было очевидным, но все же… Все же стало неловко ощущать себя уютно, словно дома, находясь каждый день в Преисподней. — И почему я его вижу? — прохрипела Хаан, смущенно ткнув пальцем в мягкую вену, которая от этого действия ожила и запульсировала на пару мгновений. «Вы приблизились к Анафеме, госпожа, а она — к Вам.» — По-моему, Шон ближе всех к Анафеме, — скептично хмыкнула девушка. «Вы ошибаетесь.» Настороженный настрой от этого никуда не исчез. Наоборот, говорить с демоницей почему-то совсем расхотелось. — Расскажи мне о школе, — попыталась сменить тему девушка, проходя мимо пустого дивана в холле. — То есть… Что это вообще? «Наш дом!» — нетерпеливо повторила Мамона, испустив дикий смешок. — А подробнее? — прошептала Сайнаара, стараясь, чтобы никто из мимо проходящих студентов ее не услышал. «То, что Вы видите — это то, что когда-то наполняло Ад. Все возвращается на круги своя…» Хаан кивнула самой себе, забыв о том, что Алчности рядом нет, но тут же спохватилась, когда, зазевавшись, столкнулась с какой-то девушкой и чуть не заставила ее обниматься с сакурой. К слову, почему-то кривой, будто дерево вылезло из костяных угодий хозяйки Анафемы. — М-м, а как же… Получается, в актовом зале действительно стоял трон? «Он до сих пор там. Скрытый от глаз смертных.» Хаан нервно хохотнула. — Ты так говоришь, будто… Будто я не смертная, — усмехнулась она, пытаясь подколоть демоницу, но в ответ получила лишь тишину. — Мамона? Ты все еще здесь? Ничего удивительного. Сайнаара обернулась по сторонам, прежде чем войти внутрь школы, словно могла увидеть Алчность за спиной или под ногами, но ее не было. Как и жара присутствия во лбу. Почему-то стало тошнотворно грустно… Невыносимо тоскливо, будто чья-то горечь — ее собственная и еще кого-то — всколыхнулась в груди. Опять демоница издевается. Или нет. Почему она не ответила? Что это вообще значит? Кажется, даже пальцы вспотели от волнения, и вдруг захотелось плакать… Но на пустом месте, ведь причин для этого не было. Не было ведь? Чертовы вопросы крутились на кончике языка, но ловить их и отвечать Хаан не хотелось. Страшно было даже подумать о тех самых вопросах, будто если они обретут форму, сформируются в слова, то жизнь перевернется с ног на голову. Почему-то локти затряслись, а в левой ладони загорелся отпечаток дьявольского молота. И этот странный взгляд Маир. И эта слепота Шона, будто он не мог увидеть воспоминания Ада без Левиафана. И привязанность грехов к ней… Зачем они так схватились за девушку? Зачем так рвутся ей помогать, будто она значит для них больше, чем простая смертная? А она обещала себе не думать, значит, не будет. — Все в порядке. Саму себя шепотом заверила Хаан, отрицая собственные догадки, которые и не были догадками вовсе, потому что пока мысль не облачена в слова, то и суровой правды нет. Верно?! Она так решила. И это невероятно логично и, черт возьми, правильно. Нет мыслей — нет проблем! И плевать, что она регулярно так делала, а потом страдала, плевать, что отказывалась признавать очевидное, а после ругала себя за слепоту. Это помогало оставаться на плаву. Помогало раньше, значит, поможет и сейчас! Стиснув челюсти, Хаан вошла внутрь школы. В данную секунду она была не против послушать речь директрисы, ее писклявый, до боли в висках раздражающий голос, но все вокруг стерлось, когда девушка заметила у входа в столовую строгий алый костюм. Маир расслабленно беседовала с Шоном, опершись спиной о стену, а золотые глаза с легкой насмешкой следили за яркими эмоциями на лице Кортеса, пока тот что-то увлеченно рассказывал. С глубоким вздохом Сайнаара подошла к друзьям, не забыв при этом послать тяжелые мысли куда подальше. Уайт что-то узнала в кузне, но напряженной не выглядела. Она обещала рассказать, значит, расскажет. А если нет?.. — А вот и ты, — тепло улыбнулась Маир, когда брюнетка все же подошла. — Д-да, я задержалась, извините, — натянуто улыбнулась Хаан и неловко потерла шею. Этот жест не скрылся от внимательных не только золотых, но и зеленых глаз. — Банши? — Шон сощурился и нагнулся к подруге, будто пытался что-то вынюхать, причем буквально. — Выглядишь стремно. Что-то случилось? — Отвали, крысеныш, — огрызнулась Сайнаара, но тут же взяла себя в руки, заметив смятение на лице Кортеса. — Извини, все отлично, просто я голодная, вот и злая. — О! — Шона этот ответ устроил, и парень многозначительно кивнул, заговорщически поиграв бровями. Как обычно, черт его дери. — Тогда вперед, дорогуши! Кортес прошествовал ко входу в столовую и торжественно распахнул дверь. Хаан хотела уже развернуться, но и дернуться не смогла, когда встретилась с пронзительными золотыми глазами. Маир точно что-то знала, но не говорила. И как же ей было, черт возьми, интересно услышать, что же нашла загадочная Уайт в загадочной кузнице, но та ни словечка не промолвила, будто сговорилась с чертовой Мамоной. А еще смотрела чересчур осмысленно и по-новому, словно перед ней была не Сайнаара, а кто-то, черт, другой! — Что? — нервно выплюнула Хаан, скрещивая руки на груди. Маир дважды моргнула от неожиданного нападения. — Ничего, — удивленно ответила Уайт и протянула ладонь. — Пойдем, а то пропустим объявление Смит… Она приняла руку, хоть и чувствовала себя задетой и не хотела никуда идти. Наверное, Хаан зря себя накрутила, ведь Маир и не смотрела на нее странно. Может, она сама себя так ощущала, будто тело стало малó или еще хуже — не принадлежало ей, но вроде бы принадлежало… Нет, она — это она, никто больше. Что за бред вообще?! Кем еще она может быть, если не Сайнаарой, мать ее, Хаан! — Ваша Све-етлость, — пропел Шон, грациозно махнув рукой, пропуская девушек вперед, и взглянул на брюнетку, сгибаясь чуть ли не в поклоне. — Ваша Те-емность. «Просто от-ва-ли, крысеныш.» Внутри было слишком шумно, а студенты казались слишком веселыми. И откуда эта дурацкая радость на обычно кислых лицах? Это даже не раздражало, нет, хотелось просто сжечь пару-тройку столов с едой, что пахла так мерзко, чтобы стереть неуместное довольство с лиц окружающих. Навести порядок. Хаан угрюмо плюхнулась на скамью, не забыв при этом пнуть ее ножку, и уставилась на пустую тарелку перед собой. — Так вот, я же не договорил, — продолжил прерванный диалог Шон, с удовольствием наваливая щедрую порцию жареной картошки. — Он подошел ко мне, наклонился так прям… Ну, прям к лицу и как выдает: «Модный шарфик!» — А я говорила, что твой шнурок бросается в глаза, — поучительно наставляла Маир, почему-то воздерживаясь от еды, и ограничилась лишь чашкой кофе. — Хотя странно, что змеюку он спутал с шарфом… — Да у меня волосы на жопе поседели! — Шон, мы же за столом! Не будь таким мерзким. У Сайнаары не получалось слушать. Внимание постоянно отвлекало чье-то шарканье ботинок, к которым прилип песок и теперь ерзал по мрамору; режущий скрип скамьи, который не мог заглохнуть и вторил движениям задниц каждого, мать их, в этом зале; громкое чавканье старшекурсников, такое причмокивающее и, казалось, даже вонючее, смердящее; и собственные ноги как-то неудобно стояли, будто не могли найти адекватное положение. — А ты чего не ешь, Сайни? Грязная вилка уткнулась в палец, и Хаан в бешенстве втянула носом воздух, чтобы не воткнуть столовый прибор обратно в Кортеса. Парень смотрел с кривой улыбкой, вроде бы безобидной, но с каждой секундой она казалась все более издевательской. Он перевел замусоленную вилку на Маир, но прикасаться к холодной девушке не осмелился. — Вы на диете, что ли? — он надул губы, обдумывая следующую шутку. — Да ладно, дамочки, вы не сможете противостоять моей красоте! — Мы вне конкуренции, Шон, ты забываешься, — поддела Маир, с игривой улыбкой отпивая кофе. — А если Сайни совсем отощает! — Давай-ка Сайнаара сама решит, хорошо? Какой-то частью души Хаан была благодарна Уайт за то, что та отбивает нападки Кортеса, но чисто из принципа — понятия не имела, какого именно — громыхнула ложкой, демонстративно опустив в тарелку порцию салата. Не разрывая зрительный контакт с выпученными зелеными глазами, она запихнула в рот несколько овощей. Кажется, работа организма встала на паузу, а шею сдавило. Хаан практически в панике осознала, что не чувствует вкуса еды, что не может проглотить эту жалкую ложку… Через желчный, разъедающий ком в горле она ощутила давящую тошноту, перекрывающую глотку, но с титаническим усилием протолкнула в себя пережеванную массу. — Ты только не помри, банши, — пораженно проговорил Шон, окончательно сбитый с толку поведением подруги. «Почему я не чувствую?..» Было страшно даже взглянуть вправо, где рядом сидела Маир. Не хотелось видеть обеспокоенность на ее лице, потому что Хаан была уверена в том, что девушка именно так и смотрит. Хотя еще хуже — с глубоким и до хрипоты удушающим пониманием. Голода не было не только на уровне желаний, желудок будто уменьшился до пылинки и не собирался на физическом уровне принимать пищу. Вот если бы тут был чай Асмодея… — Дорогие студентки и студенты! — провозгласил писклявый голос, и Сайнаара отвлеклась, наконец, от своей подкатившей паники. Директриса стояла у дальней стены за кафедрой, на возвышении, и с терпением ожидала, когда гул в столовой утихнет. Ее худое лицо с большим, будто птичьим, носом забавно дернулось, когда воцарилась долгожданная тишина. — Сегодня на площади Солнца пройдет праздник в честь открытия Больших Спаррингов! Прошу всех присутствующих быть предельно внимательными, осторожными и сохранять… И снова внимание отвлеклось на что-то лишнее и неподобающее. Праздник, общее собрание, торжественное открытие игр… Волоты. Паника. Кровь. Нет, все будет в порядке, ведь они стали сильнее, а Хугин, кажется, окончательно раскис. Сайнаара уставилась на точеный профиль пижона и отметила для себя, что парень выглядел не просто уставшим, а настолько подавленным и разбитым, будто готовился умирать. Хотя нет, глупости. Просто смешной придурок казался настолько жалким, что раздраженная любой мелочью Хаан преувеличивала все, что находилось вокруг. Хотя этот идеально ровный нос почти без переносицы, полуприкрытые глаза и тяжелые, темные синяки под ними, оттеняющие болезненное, густое золото, будто Хугин испытывал боль ежесекундно, так яростно напоминали, черт побери, Маир во время своей одержимости, что показалось, будто медные короткие волосы стали длиннее и побелели. Левая рука с силой, в панической судороге сжала ложку, когда золотые глаза парня рефлекторно перевелись на нее, и скорбные мысли в них немедленно погасли, сменившись маской безразличия. Хаан хоть и была рада отвлечься от собственных стенаний, но не думала заменять их игрой в гляделки с предателем-близнецом своей девушки. Хотя… Если так подумать, то это они втроем предали Пандору, а не пижон. Казалось, эта война взглядов и не была никакой войной, скорее, отражением, словно Хаан смотрела в зеркало, немым диалогом, в котором никто ни о чем не просил, а лишь смотрел в лицо неизбежному. Сайнаара моргнула одновременно с Хугином, когда глаза окончательно пересохли, и Уайт медленно, будто в трансе, отвернулся, возвращая внимание директрисе. Даже думать ни о чем не хотелось, будто разговор без слов отнял все силы, хотя и велся он не с пижоном, а с собой. — Итак, дорогуши, как будем соблюдать дресс-код? — вопрос Шона поставил Хаан в тупик. — Может, придем в парадной фо… — Нет! — перебила Маир, уверенно мотнув головой. — Я не надену то платье снова. Рот Кортеса открылся, чтобы возразить, но тут же громко захлопнулся, когда парень вспомнил тяжесть золота и тысячи юбок. — Зануда права, это стремная идея, — поспешил согласиться Шон. — Сайни? А ты как хочешь одеться? Хаан удивленно взглянула на друга, будто увидела перед собой что-то ненормальное. «Одеться?.. Куда?» — Э-э, я думала… Думала, что вообще не пойду никуда, — почти виновато протянула брюнетка и чуть не опустошила желудок, когда, потупив глаза, уставилась на свою тарелку и вспомнила мерзость овощей в ней. — Это неплохой способ отвлечься и расслабиться, — прошептала Маир, наклонившись чуть ближе, и Сайнаара рефлекторно схватилась за ее руку, будто та была якорем. Она была права, подумав, что увидит в глазах Уайт понимание, но оно оказалось не режущим, а мягким и нежным, будто ничего страшного не произошло, будто ситуацию еще можно исправить или оттянуть решение подальше, побыть беззаботной еще немного. — И там точно будет весело, — поддержал Шон и взъерошил дикие непослушные кудри. На губах заиграла лукавая улыбка, а зеленые глаза заговорщически сощурились. — Кто-нибудь обязательно подольет в пунш алкоголь… — Ла-адно, — протянула Хаан, будто ее пришлось долго уговаривать, и встала из-за стола. — Давайте повеселимся! Подъем настроения не был связан с тем самым весельем, которое обещал подарить праздник в честь открытия Больших Спаррингов, это был боевой дух, всколыхнувшийся внутри, пришедший на смену злости. Если взять ситуацию в свои руки, подчинить окружающее контролю, то ничего страшного и не случится… Правда ведь?

***

Путь до общежития прошел как-то смято, будто весь день был старой бумажкой, которую какой-то неаккуратный болван продержал в кармане, потом вытер о нее грязный рот, выходя из столовой, а после снова сунул обратно, чтобы к листу идиотского дня прибавилось еще и пыли с мусорными комочками. Странные эпитеты крутились в голове Сайнаары, а сравнения ни на что не годились и, кажется, не имели смысла. Все было таким запутанным, замусоленным, словно в отпечатках тысячи рук. Что-то приближалось, неумолимо, неустанно двигалось навстречу Хаан, и этого нельзя было избежать… Суровая, горькая правда крутилась на дрожащих губах, и с каждым часом думать становилось все сложнее, потому что признавать наличие этой истины уже не требовалось. Вот она. Стоит перед ней в сраном отражении старого зеркала. Вот оно, рогатое нечто, угрюмое и побитое смотрит из-под отросшей челки. Два черных глаза, узких, с тяжелыми мешками буравят стекло, но выглядят они адекватно? Глупые вопросы! Конечно, это ведь не предательница Хотару здесь стоит и стреляет своими пламенными зыркалками, издеваясь и подтрунивая, как Сатана над Люцифером. Может, если она будет вести себя нормально, то это уйдет? Корона из костей пропадет, и жизнь снова станет немного неадекватной, таинственной и… и перестанет казаться убийственно ненадежной, шаткой и зыбкой? Да, это определенно поможет. Сегодня она переоденется в то, что любит Пандора. Например, подтяжки! Богиня Дня любит подтяжки? Ей точно понравится, они же золотые, смотрятся достойно и на контрасте с черной рубашкой выделяются. Она сделает вид, будто лавовая чистая душа — обычная душа, без рельефности, как у Коллинз. Просто красная. Как серая, да! Как у Гвендалин, мать ее, Коллинз. Без излишков в виде горящих вен или короны… без особенностей. Она поговорит с кем-нибудь нормальным, совершенно точно смертным. Даже подружится, может быть, а дальше… А дальше, может, на секунду почувствует воссоединение с Матерью Солнца? Определенно поможет, это поможет, это сработает. Она пройдет по коридорам в холл, не обращая внимания на рогатые тени на стенах, на птичьи крылья, что выплясывают по лестнице, даже на костяные крылья с бычьей головой будет плевать… Не станет мычать дурацкую песню успокоения. Она не заметит жар от Мамоны во лбу, потому что его там быть не может. У смертной. Обычной. Девушки. У которой. Вся жизнь. Впереди! Вместо этого она возьмет под руку Уайт, уделив особое внимание ее утонченному виду в помпезном алом костюме с белым галстуком, любящему взгляду золотых глаз и теплой улыбке, всегда такой приветливой и понимающей. Она растворится от ее ладони, легко обнимающей за спину, и не станет думать о том, что Маир точно смертна, а значит, что… А значит, что она не будет об этом думать, черт их всех дери… И шествие до площади получится ярким, интересным и захватывающим, потому что солнечные лучи не так плохи, как казались ранее! На улице будет приятно и свежо, слегка неспокойно из-за кружащих над парком птиц и легкого весеннего ветра. Хаан вслушается в болтовню Шона о его романтических приключениях, посмеется над неудачными заигрываниями и поддержит его уверенность в том, что сегодня Кортес точно кого-то себе найдет, может, парня мечты? С боевым настроем она впервые выпьет на празднике Пандоры, будто является обычной смертной студенткой, как и все в ее окружении. Она не будет обращать внимания на дохляка Хугина, который сегодня почему-то решил побыть наглядным пособием ее внутреннего состояния, в одиночестве сидя у подножия статуи Матери Дня с таким видом, будто ее сверкающая солнечная корона вот-вот свалится ему на голову и раздавит в лепешку. Сайнаара… Она не будет думать о неизбежном, потому что его можно оттянуть. И все же нельзя было. Хаан рухнула на землю у второй ноги статуи, из-за чего золотые лампáсы темно-коричневых брюк тут же покрылись пылью и пятнами в некоторых местах. Усталость накрыла с головой так резко, что даже нельзя было списать на алкоголь, ведь девушка не знала, как он действует. До этого дня и не пробовала. Карие глаза лениво блуждали по толпе веселых студентов, где мельтешила кудрявая голова Шона. Хотя бы ему все понравилось в этом вечере. Кортес с довольным видом кидал герб в стаканчик с пуншем, соревнуясь с Алленом — кажется, это был он — в том, кто больше попадет или что-то вроде этого… Она не помнила все тонкости игры на выпивание, но и не интересовалась. Все оказалось таким бессмысленным, стоило лишь увидеть темные волосы и грустный золотой взгляд. Одинокий и побитый. Вокруг пижона не было толпы поклонников, что странно, осталась только одна — Хаан, что свалилась у второй ноги и даже не смотрела в его сторону. — Зачем ты здесь? Сайнаара даже удивилась, не услышав надменных нот в голосе Хугина. — Сижу, — буркнула брюнетка и перевела тяжелый взгляд на грязный от земли когда-то белый костюм. — А ты? Уайт поморщился, подтягивая к груди одно колено, дернул второй вытянутой ногой и залпом опустошил несчастный стаканчик с пуншем. — Тоже. Сайнаара дрогнула, когда последние лучи заходящего солнца скрылись за ветвями оцепляющего территорию парка, и на площадь мимолетно упала громадная тень лучезарной Пандоры. — Я отступница от веры, — зачем-то вслух высказалась Хаан, почти забыв, что находится в паре метров от Хугина. — И как оно? Нормально отступается? — с горькой насмешкой протянул Уайт, дернув уголком губ. — Совесть не грызет? — Да не особо, — оскалилась Сайнаара, почувствовав необъяснимую тягу напасть в ответ. — А тебе нормально? Нормально вредить людям, насылать на директрису волотов прямо посреди праздника? И снова это уставшее лицо поморщилось. Хугин провел тонким пальцем по краю пустого стаканчика, о чем-то глубоко задумавшись, и испустил медленный выдох. — Я не хотел вредить, — настолько тихо проговорил он, что Хаан подумалось, что она ослышалась. — Как это вообще? — возмутилась она, откидывая голову на огромный каменный сапог. — Ты в курсе, что был такой же праздник, как сегодня? Ты в курсе, сколько студентов пострадало… — В курсе, — перебил Уайт. — Я их потом лечил, представь. — И тебе не стыдно?! — прохрипела Сайнаара, окончательно теряя самообладание, но следующий вопрос застрял в горле, когда убийственно золотые глаза уставились на нее. — А тебе не стыдно подвергать опасности мою сестру чуть ли не каждый день? — сквозь зубы процедил Хугин, но почему-то показалось, что его злость была направлена не только на Хаан. — Вцепилась в нее, когда нужно было просто отойти в сторону и не трогать, чтобы не навредить… — Ах-х, вот оно как! — всезнающе протянула брюнетка, издевательски хлопнув ресницами. — Именно это ты и сделал? Оставил одну, чтобы не навредить? Как благородно. — Да что ты вообще знаешь?.. — Знаю, что ты слабак, Хугин, — прорычала Сайнаара, вскакивая с места. — Сидишь один, страдаешь, всем своим видом показывая то, как же тебе хреново! Только вот о сестре ты и не думал, верно? Может, она тебя поняла бы? Поддержала бы. Она сильная, знаешь! Чертовски сильная! Понятия не имею, что у тебя случилось, но это точно того не стоило! Пора бы принять, черт возьми, неизбежное! — О чем ты вообще? — Уайт нахмурился, снизу вверх глядя на взбешенную Хаан. — Забудь, — прорычала Сайнаара, злобно взмахнув рукой. — Сиди и продолжай себя жалеть, раз нравится. Хаан развернулась и упрямо направилась вглубь толпы, чтобы найти Маир, которая, видимо, совсем потерялась, пытаясь контролировать поведение пьяного Шона. Брюнетка хотела сбежать от разговора с Хугином, проклиная каждое сказанное непослушным ртом слово, которое предназначалось-то и не ему, а ей! Но сил совсем не было, чтобы ускорить шаг. Ноги сами унесли прочь от играющих друзей и остановились у центра площади. В круговороте студентов находился стол с напитками и, разумеется, бдительной и вечно слепой Коллинз, повадки которой были слишком очевидны, и учащиеся уже давно научились избегать ее внимательные мелкие глаза. Откуда-то сверху разнесся выстрел, и Хаан подпрыгнула, разворачиваясь на звук, но это оказались фейерверки. Праздничные и неуместные, будто сама Пандора орала на ухо: «Ты здесь лишняя, Хаан!». Один за другим цветные шары озаряли темное небо, ликуя вместе со студентами, складывали фигуры солнца и правильных треугольников, словно ничего другого и быть не могло. Сердце упало куда-то в пятки, но не от волнения или трепета, а просто устало держаться за ребрами, будто в клетке, и предпочло резко умереть от столкновения с землей. Черные глаза отражали краски праздника Матери Рождения, бесчисленные взрывы фейерверков, но внутри ничего не было — только пустота, зияющая дыра, которая с каждым хлопком наполнялась чем-то мутным и грязным. Наверное, той самой магмой, в которой Сайнаара тонула по милости Левиафана. Черт. Именно этого она боялась, верно? Перевернутые зубья короны Хотару, прутьями власти сковавшие лицо; греховная лава, что неустанно тянет на дно и совсем не учит ей пользоваться, плавать в ней; ужас матери от осознания, что дочка-то с сюрпризом вышла; хладный труп смертной Маир… Она догадывалась, да? Мучительная правда мелькала на фоновом режиме, плескалась в уголке сознания: то, что обрела, точно потеряет, и ждет ее лишь вечное одиночество с грехами. Следующий хлопок не был фейерверком. Кто-то сзади испуганно закричал, вокруг замельтешили студенты, пытающиеся спрятаться от надвигающегося шторма, а на нос недвижимой Хаан упала капля. Небо сверкнуло чем-то фиолетовым, а за пределы парка что-то ударило. — Гроза?.. Гроза весной?! Невозможно! Крики уносящих ноги людей доносились будто через пленку, но Хаан краем сознания поняла, что это значит. Погода меняется. — Праздник окончен! Все по общежитиям! Крики Коллинз и Смит тонули в новых раскатах грома, настолько нетерпеливых, словно стихию сдерживали веками… Видимо, так оно и было. Ночное небо, что неумолимо застилали черные тучи, озарялось молниями, будто в такт какой-то неудержимой песни. Толпа редела, на площади становилось все меньше испуганных людей, а Сайнаара оказалась до нитки промокшей от ливня, что бил стеной, смывая соленые слезы с щек. Она опустила взгляд себе под ноги, когда в следующей вспышке увидела собственную тень. Рогатую и большую, чрезмерно накачанную и с молотом под номером «Шесть» в левой руке. У тени этой сияли лишь узкие глаза, наполненные отблеском лавы. К воспоминанию Сатаны кто-то шел, даже нет, не так. Бежал или летел, изредка взмахивая крыльями. «Я нашел!» — крикнул Люцифер, сокращая расстояние с Сайнаарой. — «Я знаю…» — Нашел хобби? — одновременно спросили три голоса: двух Владычиц Хаан и одной Сатаны. «Д-да… Да, я назвал это «скульптура». Знаешь, камень… Вырезать из него, придавать форму мертвому булыжнику…» — Сайнаара?! — в подлетевшую тень от крыльев ступила взволнованная Маир, широко раскрытыми глазами всматриваясь в отсутствующее лицо брюнетки. Холодные ладони легли на щеки, заставляя девушку оторваться от созерцания теней. — Сайнаара, что ты делаешь?! Пойдем отсюда немедленно, иначе кто-то увидит! Сквозь бушующий вокруг шторм Хаан огляделась по сторонам, но никого не нашла: площадь была пустой. — Я Гнев, — одними губами прошептала брюнетка, не веря собственному выводу. — Я Сатана… Перерождение. Руки Маир замерли на черных, потрескавшихся от застывшей лавы скулах, когда чистая душа вышла наружу полностью и без прикрас. Вены на теле надорвались, оголяя протекающее в них пламя, а через череп уже дьявол-знает-сколько времени назад вылезли рога костяной короны, властью шестой демоницы опоясывающие бедную голову. — Я знаю, — прошептала Уайт, делая маленький шаг навстречу. — Я знаю. — Я Гнев… Гнев. Гнев… — Тише, моя дорогая, — Маир мягко прикоснулась своим носом к почерневшему носу Сайнаары. — Все в порядке, это не так страшно, как кажется. — Я грех, — прохрипела Хаан, чувствуя, как из пламенных глаз заструились уже не слезы, а дорожки лавы. — Все мои близкие умрут… Все кругом умрут. Дрожащие бледные руки обвили шею, а еле сдерживающая растущую панику Маир крепко прижалась к насквозь промокшей девушке. Или уже демонице. Сайнаара сквозь рвущийся всхлип уткнулась подбородком в плечо, яростно пытаясь надышаться каштаном и терпкими духами, словно в следующую секунду у нее отнимут прежнюю жизнь, и уставилась на эти чертовы тени. Как странно. В этой грозе и вспышке молнии ангельские крылья воспоминания будто чуть уменьшились и так… Так уместно легли на тень от спины Уайт. В глазах помутилось, как если бы давление резко упало, и Хаан ощутила, как ее мышцы расслабляются, а тело обмякает в руках Маир. Лавовые глаза закатились, а звук шторма куда-то пропал, поглотив испуганно выкрикнутое имя.