Песнь о сгоревшем Фениксе

Богиня Смерти оказалась на голову выше Мамоны, когда поднялась в полный рост с костяного трона и расправила раздвоенные полы иссиня-черного фрака. Анафема явно была чем-то взволнована, но ее эмоции выдавали лишь весело переливающиеся звезды в ночных глазах. — Матерь, кажется, у Вас есть хорошие новости? — поинтересовалась Алчность, в терпеливом ожидании сложив тонкие руки на серой мантии. — Замечательные, Мамона, — тепло прошептала богиня, прикрыв звездные глаза, и изумрудные чешуйки под нижними веками отбликовали желтым. — Я создала еще одну жизнь… Гнев станет последним под покровительством Тени. Демоница едва подпрыгнула, еле сдерживаясь от предвкушения, но закусила бледную губу, чтобы не перебивать. — Чистая душа еще не выбрала себе форму, поэтому тебе поручено выхаживать ее, пока сознание не проснется. — Н-но… Что?.. Вы же сами выхаживали всех нас, когда… — Времена меняются. Подойди сюда, — спокойно продолжила Анафема и плавно спустилась с лестницы, легким взмахом указательного пальца подзывая к себе первую из грехов. — Я вылепила душу из пламени Феникса. — Самого Феникса? — снова не удержалась Мамона и с трепетом приняла алый глиняный графин из темных рук. — Оно самое гибкое, послушное и неукротимое одновременно, — любовно прошептала Матерь Смерти и с легкой улыбкой перевела взгляд на демоницу. — Вы поручаете воспитание м-мне? — поразилась Алчность, широко раскрытыми глазами созерцая густую лаву через открытое горло графина. — Н-но… Но я не думаю, что достойна… — Ты самая достойная из всех, дочь моя, — темно-серая ладонь мягко приподняла худое лицо за подбородок, и черные миндалевидные глаза Мамоны заблестели от непролитых слез. — С-спасибо, Матерь… Я не подведу Вас! Она постаралась вложить в слова как можно больше благодарности, хотя бы малую ее часть, потому что волчье сердце грозилось лопнуть от напора захлестнувших эмоций. Гордость и предвкушение наполняли Алчность, а губы растянулись в широкой улыбке, но не дикой, а счастливой, отчего даже острые клыки не выглядели опасно.

***

Демоница предельно осторожно поставила кувшин на стол, когда вошла в пустую библиотеку, и с придыханием огляделась по сторонам, прикидывая, какую книгу первой стоило прочесть сгустку чистой энергии. Ладони вспотели от волнения, и она поспешила вытереть их о подол серой мантии. Эту тряпку не было жаль, ведь то был скорее какой-то старый мешок, а не предмет одежды, но демоница не знала, как можно было украсить свой гардероб. Это Вельзевул — таинственная, волнующая Вельзевул — всегда знала, как из обыкновенной мантии сотворить шедевр, а ее пестрые краски драгоценных поясов, масок и бесчисленных колец так притягивали внимание и заставляли трепетать, потому Мамона для себя решила, что откроет путь к сердцу женщины посредством воспитания греха! Идеально! — Итак, перышко птички нашей ненаглядной… Голос едва дрожал вместе с губами, но руки остались тверды, когда Алчность уверенно перевернула страницы фолианта по основам мироздания и поучительно взглянула на кувшин рядом с собой. — Начнем с основ. Меня зовут Ма-мо-на, и я первая из грехов! Матерь Смерти сотворила меня из своей крови. Вместе с тобой нас шестеро… Вторым был Бельфегор, и, знаешь, он странный дядька, всегда такой грустный, но с ним можно поладить… Хотя нет, знаешь, он такой ленивый! Иногда мне кажется, что он два греха в одном! Демоница рассмеялась, дергая плечами, и мечтательно провела длинным ногтем по алой глине. — Красивый цвет… А у меня душа кровавая и слегонца шерстяная!.. Ох, я это уже говорила, кажется… Извини, я просто так волнуюсь… У меня еще не было сестры, понимаешь?.. Нет, а если ты будешь братом? Неважно! Это будет неважно, птичка. Так вот. Третьим был Асмодей, грех Похоти или Искушения. Он мне как брат! Хоть и младший, но ведет себя, как старший, выпендривается и бубнит. Душный до невозможного, но питает слабость к унылым дядькам… Не сексуальную! О богиня, нет! Из сексуальных у нас только Вельзевул, и она такая таинственная, волнующая и… Ох, надеюсь, мы с тобой не будем драться за ее сердце!.. Но она пятая! А четвертым был Левиафан, им покровительствуют смертные…

***

— Могу даже не гадать, сколько еще ты провозишься с этим кувшином, — пропела Чревоугодие, походкой от бедра войдя в библиотеку, заставив Мамону этой своей манерой покачивать бедрами отвернуться, стиснув челюсти. — Сколько уже недель прошло?.. Мно-ого. Не хочешь отдохнуть? — Душа скоро пробудится, — яростно кивнула Алчность, избегая встречи с хитрыми глазами демоницы. — Осталось чуть-чуть, я чувствую. — Ходишь с ним повсюду… Даже спишь с ним, верно? — Грехам не нужен сон, — отмахнулась она, нервно постукивая ногтями по столу. — Не нужен, но можем и поспать, — пожала плечами Чревоугодие. — Как наши смертные. Певучий голос ласкал уши, и Алчность рвано откинула копну запутавшихся черных волос, чтобы уловить тонким слухом все ноты желанной, самой недосягаемой демоницы. — Как д-думаешь, у Гнева будут такие же глаза, как у меня? Раз я воспитываю… — с трепетом произнесла Мамона, с обожанием взглянув на пухлые губы, растянутые в хитрой улыбке. — Ты уже гадала?.. — Я гадаю греху лишь однажды, ты же знаешь, — нежно-голубой ноготь предупреждающе взметнулся вверх. — И надеюсь, что этого никогда не случится, ведь предсказанное будущее по просьбе того греха очень опасно открывать! Даже возможное, а не истинное. — Д-да, я знаю, помню, — смутилась Мамона, нервно хихикнув, и закусила губу, все больше наслаждаясь девичьим голосом демоницы рядом с ней. — И все же будет удивительно, если глаза у души окажутся темно-карими!

***

Кувшин громко треснул, и Алчность вскочила с места, раскинув руки в стороны, чтобы осколки от лопнувшей глины не попали в рыжую демоницу за спиной. — Мамона! — взволнованно крикнула Вельзевул, хлопнув в ладони. — Я вижу! Вижу! — радостно воскликнула та. Из растекающейся по дубовому столу магмы начало формироваться тело, высокое и крепкое, по внешним признакам явно женское, и Чревоугодие с громким «ух!» схватила руку Алчности, когда из головы шестого греха полезли острые зубья костей. — Сестра! Это сестра! — громко расхохоталась демоница, обнажая белоснежные клыки. — Не скажу, что жаловалась бы на брата, но троих мне и так хватает… Гнев свалилась на пол, ноги подкашивались, а руки сильно дрожали. Грудь рвано сокращалась, пока она пыталась отдышаться. Два узких карих глаза уставилось на округленные глаза Алчности. — М-мамона?.. Ты Мамона? — прохрипела молодая демоница, пытаясь убрать с лица длинные черные волосы, и взглянула той за спину. — А ты… Т-таинственная и волнующая В-вельзевул? Густые ресницы из-под маски удивленно дрогнули, и хитрые лисьи глаза на мгновение переметнулись на первую из грехов. — Да, это она! — испуганно взмахнула руками Алчность, вмиг поседев на половину спутанных волос. — А это я! Да, я Мамона! Ты помнишь! Ты слышала! О, Милостивая Матерь Анафема, ты все слышала… — С-слышала… — Гнев выглядела потерянной и явно смутилась, когда заметила на себе алый мешок, который должен быть мантией. — А… — Как тебя зовут? — накинулась Алчность, игнорируя осуждающий вздох Чревоугодия. — Зовут?.. — Дай девочке прийти в себя, — настояла Вельзевул, отодвигая одичавшую демоницу в сторону, и скрестила руки с пестрыми кольцами на груди. — Нельзя же так кидаться! Пусть остынет и придумает себе имя. — Са…тана, — прохрипела Гнев, тяжело поднимаясь на ноги. — Звучит мощно… Как Мамона, только Сатана. — А в каком месте имя «Мамона» похоже на?.. — Превосходно! — ликующе перебила Алчность, наполняясь искренней радостью. — Тебе подходит это имя! И оно тоже заканчивается на «а»! — О, богиня, — печально пропела Вельзевул, но в следующую секунду заливисто расхохоталась.

***

Мамона извертелась перед высоким зеркалом, пытаясь со всех ракурсов рассмотреть костюм за костюмом, отметая в сторону платья с юбками разного покроя. Она решила взять пример с младшей сестры, которая практически в первый день существования выкинула алую мантию и заменила ее костюмом из плотных брюк со множеством карманов и рубашкой с сапогами. Демоница не собиралась выглядеть, как простая мастерица-рабочая, но смена наряда показалась неплохой идеей. — Не то, — взвыла она, запрокидывая голову, и Гнев за ее спиной загоготала от забавной картины. — Чего хихикаешь?! Я в трауре! — Да ладно тебе, — усмехнулась Сатана и подошла ближе. — Попробуй сначала поднять волосы… Они у тебя дикие, как твой нрав. Если закрепить их повыше… Мамона открыла рот, с восторгом наблюдая, как прядь за прядью поднимается и складывается в высокую прическу. Спутанность и неряшливость сейчас не были важны — только радость от того, что волосы, оказывается, можно было укладывать! Даже если в итоге получился немного сумасшедший взрыв, но его подарила сама Сатана, а это многое значило для демоницы. — Вот так-то лучше… И, может, волнующая Вельзевул заметит твои заостренные ушки? — Сатана! — возмутилась Мамона, густо краснея, и вмиг почувствовала себя маленькой, а не демоницей с миллионами лет за плечами. — Хватит это припоминать… — Ладно-ладно, извини. Можем теперь поработать над твоим лицом, — задумчиво протянула Гнев, нахмурившись, и поспешила улыбнуться, когда первая из грехов расстроилась и помрачнела. — Ты очень красива, ты не подумай! Но ты сама сказала, что выглядишь бледно… Может, хочешь внести красок, как вол…зевул? — Краски по ее части, — пробурчала демоница, скептично рассматривая свое отражение, но не сдержалась от лукавой улыбки. — Я люблю черный… Он подчеркнет мои губы и глаза?! — Несомненно, — уверенно кивнула Сатана, уперев руки о бока, и взглянула на свою темную рубашку в алую клетку. — Я тоже люблю. Лицо демоницы просияло, и Алчность чувственно схватила сестру за плечи. — Конечно, любишь! Скажи, в кого еще у тебя такие прелестные глазки!

***

— Сатана, душенька! Алчность быстрым шагом пересекала костяной коридор замка, с лучезарной улыбкой глядя на высокую молодую демоницу в дверях. Ее кровавое сердце каждый раз трепетало, когда младшая из грехов появлялась в поле зрения, и этот день не был исключением. — Мамона! — темно-карие глаза заискрились от радости, когда Алчность подбежала к сестре. — Тебе идет это платье! Выглядишь… Отлично! Демоница весело расхохоталась и покрутилась на месте, демонстрируя пышность юбок, и провела длинными ногтями по черному кожаному корсету. — Кажется, я нашла свой стиль, — радостно заявила она. Сатана оценивающе проскользила взглядом по острым плечам и облегающим рукавам чуднóго платья, довольно хмыкнула, заметив толстый каблук на туфлях, отметив, что высокая шнуровка этой обуви может стать преградой для высвобождения волчьей души, но смягчилась, увидев широкую, счастливую улыбку на черных губах. — Да ты теперь не просто Мамона, — протянула Гнев, ухмыляясь, и глубоко поклонилась старшей сестре. — А мадам Мамона. — Ой, да будет тебе! — смущенно рассмеялась демоница, в ладонях пряча горящие щеки. — Какая еще «мадам»? — Самая настоящая! — воскликнула Сатана и с кривой для мастерицы по оружию грацией предложила демонице локоть. — Сердце волнующей Вельзевул отныне Ваше, мадам Мамона! Алчность тихо хихикнула и потупила взгляд, отдав внимание небольшим росткам костяных сакур на улице. Через пару тысячелетий деревья превратятся в мощных великанов, но до этого еще нужно было дожить. — Ты думаешь, я ей нравлюсь? — тихо спросила Мамона, начиная сомневаться в своем внешнем виде. — Конечно, нравишься, — хмыкнула Сатана. — Будь смелее, сестра! — Но она ничего мне не говорила, понимаешь… Не намекала даже! Гнев остановилась посреди молодых угодий и крепко сжала тонкие ладони Алчности. — Она необщительна, сидит у себя в шатре, гадает без конца, но выходит наружу, чтобы провести с тобой время! — сквозь кривую улыбку перечислила Сатана. — И я могу поклясться всеми известными металлами кузни, что видела у нее из-под маски… Румянец! — Да брось! — отмахнулась Мамона, яростно закусив губу. — Может, она просто… Может, ей было жарко? В маске-то… — Волнующая гадалка влюблена в тебя по уши, а ты тупишь, — проворчала Гнев и сунула руки в карманы рабочих брюк. — Бери быка за рога и вперед! Мамона непонимающе моргнула и оскалилась в усмешке. — А зачем мне Асмодей? Думаешь, он может помочь?.. — Ты… Ох, сестренка, это просто выражение такое, — закатила глаза Сатана. — Его Левиафан придумал, чтобы позлить Асмодея, но смертным понравилось. Мамона громко расхохоталась, дергая плечами, и мотнула головой, из-за чего ее высокая прическа опасно качнулась. — Хорошо! Я сделаю это!

***

Эта ночь обещала быть тихой и безопасной, но только не для первой из грехов. Она так и не смогла признаться в своих чувствах в тот день, но зато обрела уверенность в себе, когда увидела тот самый румянец, едва вылезающий за пределы маскарадной маски, когда предстала перед Вельзевул в новом наряде. Гадалка явно не ожидала увидеть пышное платье, изысканное, подчеркивающее стройную фигуру Мамоны. Это был не мешок старой серой мантии, а лицо больше не скрывали неряшливые пряди черных волос. Яростное смущение Чревоугодия и стало причиной, по которой Алчность не смогла и слово сказать, но она не жалела. Наоборот, демоница почти агрессивно отдернула ткань, расшитую аметистами и костями, заменяющую дверь пятого круга Ада. — Мамона? — Вельзевул выглядела озадаченной, нехотя отрываясь от гадания, и сложила карты в колоду. — У тебя есть для меня свежие сплетни? — Ты пойдешь со мной на свидание? — как-то слишком яростно выплюнула Алчность, мысленно ударяя себя по лбу, и чуть не заорала во все горло, когда улыбка Чревоугодия стерлась, и пухлые губы удивленно приоткрылись. — Это придумали смертные, понимаешь, когда кто-то… Ну, когда два смертных друг другу нравятся, то они вместе делают что-то милое, сближаются и узнают друг друга лучше… И только тогда, когда Мамона все же осмелилась взглянуть в потемневшие глаза Вельзевул, до демоницы дошло, что она только что призналась в своих чувствах так нелепо и скомканно, что готова была провалиться через полы пятого круга гадальной и грохнуться на молот младшей сестры. Или нет, сразу лечь под этот молот и дать ему себя раздавить. — Я знаю, что такое «свидание», — хихикнула Вельзевул, взяв себя в руки, и махнула в сторону, указывая на маленьких светящихся, кажется, пауков, но почему-то крылатых. — Они приносят мне свежие сплетни из мира человечков. — Откуда эти мухи? Устала отправлять моих волков? — смутилась Алчность и нервно перемялась с ноги на ногу, когда Чревоугодие прошла вглубь своего сверкающего шатра, где все всегда находилось на своих местах. Даже массивные телескопы никогда не стояли хаотично. — Они плохо справляются со своей работой?.. — Нет, что ты, твои подданные меня устраивают, — поспешила успокоить Вельзевул, игриво рассмеявшись, и посадила на ладонь небольшой светящийся комок. — Я просто не хочу их напрягать, ведь у волков и так хватает обязанностей перед Смертью… Но ты только глянь на моих маленьких! Мамона все же подошла ближе и с удивлением обнаружила, что этот шарик оказался и не шариком вовсе. Небольшое крылатое насекомое в виде мухи — или все же это был паук? — сверкало драгоценными камнями в глазах, а тело было выковано из темного золота, но почему-то горело слабым пламенем изнутри. — Это… — Мы с Сатаной сделали их, — зачарованно ответила Вельзевул и провела радужным ногтем по металлическому телу удивительного насекомого. — Они прекрасны, скажи же! — Вы с ней настоящие мастерицы, — прошептала Алчность, пытаясь как бы невзначай понюхать паука на ладони. — Не встречала никого искуснее вас двоих. Чревоугодие радостно вздохнула, смущенная комплиментом, и опустила насекомое на столешницу. — Так мы идем на свидание? — поинтересовалась Вельзевул, хитро сощурившись. — А-а… Да! Конечно!

***

— Чем вы тут занимаетесь? Алчность не хотела мешать любимым грехам работать, но совместное мастерство жены и младшей сестры не просто завораживали демоницу. С каждым взмахом грубого молота и изящных рук с тысячей колец дыхание замирало, поэтому она проглотила свой следующий вопрос и скромно заняла место у стены, с упоением наблюдая за тем, как элегантно и плавно взлетают гадальные карты, кружатся над воинственной Сатаной, чей дьявольский молот беспощадно бьет по стали, превращая раскаленный кусок во что-то кубическое. — Последний удар, Вель! — прорычала Гнев, широко размахиваясь. Вельзевул молча выставила правую ногу перед собой, а левую руку завела за спину, принимая одну из позиций танца Феникса. Ее глаза яростнее прежнего залились радугой, а сквозь темно-фиолетовую мантию загорелись маленькие точки. Мамона уже знала эти удивительные родинки наизусть: восемьдесят восемь созвездий, что на теле гадалки составляли небесную карту, соединились тонкими линиями и засияли драгоценными камнями. — Три слезы надзвездные, что утопают в туманности твоей, отзовитесь, — зашептала Чревоугодие, проводя в воздухе круг. — Андромеда. Парящие над черным кубом карты образовали линию, из которой в следующую секунду полил яркий, практически раздирающий глаза свет, приоткрывая око в царство Матери Рождения. — Благословите из Тьмы скованное, пролейте Свет первородный, — просила Вельзевул, отдавая мольбу Пандоре. Мамона зажмурилась, чтобы ненароком не ослепнуть от чистой магии младшей богини, но сквозь плотно закрытые веки этого оказалось мало, поэтому она судорожно приложила ладони к лицу. Когда шепот и звон молота затих, и неистово яркий свет понемногу начал отступать, демоница смогла сделать вдох, будто до этого работа ее легких встала на паузу. — Что это было? Что вы мастерите? — набросилась Алчность, забыв о манерах, и с восторгом уставилась на едва горящий куб на наковальне, изысканно украшенный алмазами и росписью в виде Солнца и Луны. — Подарок для мелкой, — прохрипела Сатана, нагло ухмыльнувшись. — Какой еще «мелкой»? Тебя кто научил так к богиням обращаться? — возмутилась Вельзевул и пригрозила пальцем. — Тебе стыдно должно быть! Пандора хоть и молода, но… — Но она все еще богиня, я в курсе, — сипло рассмеялась Гнев, когда встретилась с осуждающим взглядом лисьих глаз. — И она мелкая! Нет, ты ее вообще видела? Бегает и орет… — Довольно! Не фамильярничай! Мамона, скажи ей, чтобы придержала язык за зубами! Алчность громко рассмеялась, но не сдержалась, увидев показную строгость на лице любимой, едва граничащую с озорством, и подхватила ту за талию, не позволяя вставить слово. — Но она и правда мелковата, — просмеялась Мамона, игнорируя возмущенный возглас жены, и деловито указала пальцем на Сатану. — А ты еще мельче! Так что следи за языком, как и сказала Вель! — Скучные вы, — отмахнулась Гнев, дернув плечами, и кивнула на наковальню, где все еще стоял таинственный куб. — Как я уже сказала, это подарок для Пандоры. — А что это? — Алчность склонила голову набок, пытаясь разобрать смысл этого странного инструмента. — Шкатулка, — расслабленно пожала плечами Вельзевул. — Но непростая. То, что окажется в ней, будет запечатано навеки. Первая из грехов застыла на мгновение, стараясь переварить услышанное. — Тогда какой смысл хранить что-то в ней? — тонкие брови Мамоны сложили две складки на лбу. — Если запечатано, то и достать нельзя… — Тот, кто положил, сможет и достать! — поспешила объяснить Сатана, устало закатывая глаза. — Разумеется. Считай, что это надежный тайник для каждого. Любой может открыть шкатулку, но вынуть оттуда сможет лишь то, что сам однажды положил. — Матерь Анафема предлагает этот дар сестре в качестве благодарности за седьмого из нас, — Мамоне показалось, что она услышала в голосе жены неодобрение. — За Люцифера, то есть. — Но?.. — Что? — Вельзевул непонимающе вздернула брови, из-за чего ее маска, закрывающая половину лица, забавно дернулась. «Тебе не нравится Люцифер?» — более нетерпеливо переспросила Алчность, обращаясь к жене мысленно. — «Я чую твое неодобрение.» «Что?.. Не-ет!» «Ты гадала для него? Гадала для греха?! Ты что-то увидела?» «Нет, не гадала, это слишком опасно! Все в порядке, Мамона.» «Но тебе он не нравится… Почему?» — Это не имеет значения! — вслух отрезала Чревоугодие. — Но… — Не имеет! Сатана нахмурилась, наблюдая странную перепалку. — Что-то случилось? — Ничего! — хором ответили демоницы.

***

Грубые сапоги шестой из грехов мерили кузницу, пока Мамона изо всех сил пыталась сконцентрироваться на поставленном вопросе. Демоница не понимала, почему ее сестра так нервничала, но та, кажется, делиться не собиралась. — Сатана, я не знаю… Выглядит он нормально. — Нет, он какой-то странный, — закашлялась Гнев, но тут же взяла себя в руки. — Люцифер… Не знаю, он слишком тихий и подозрительный. — С каких пор ты стала такой мнительной? Переобщалась с Вель? — удивилась Алчность, пытаясь разобрать причину внутренней борьбы сестры. — Просто ему нравится находиться в кузнице… Долго и молча. Сатана с грудным рычанием уронила на наковальню молот. Его дубовая ручка глухо ударилась о пол, из-за чего Алчность испуганно вздрогнула. — Почему ты так злишься? — мотнула головой Мамона. — Я совсем тебя не понимаю… — Он что-то вынюхивает здесь. — Для кого?! — Для Пандоры? Не знаю, — огрызнулась демоница, сверкнув лавовыми глазами. — Тебе не кажется, что ангел в наших рядах лишний? Это слишком подозрительно! Пандора создала его, а теперь лепит целую армию таких же! — Да пóлно, какую еще армию?.. Ты говоришь о младшей богине, Сатана! Она заслуживает должного уважения, как и ее дитя… — А ты говоришь, как Вель! — Чем тебе не нравится Пандора? — успокаивающе вскинула руки Мамона. — Ты же хорошо к ней относилась… Гнев громко хмыкнула на глупый и очевидный для нее вопрос и скептично вздернула брови, как это делала Вельзевул. — Ты сейчас серьезно? Она собирает армию! — Да какую еще… Сатана, она соткала Люцифера и тут же преподнесла его нам! — И зачем она продолжает ткать других?! — Я… Я не знаю! Может, ей одиноко в царстве Света? — Алчность устало закатила глаза. Хоть ее и настораживало поведение сестры, но та являлась покровительницей Гнева, так что ее реакция не должна была показаться странной. — Сама подумай, нас тут семеро! И огромное количество низшей нечисти. То, что Пандора создает свою семью, меня вообще не удивляет. Она же одна! — Она могла быть с нами! Если бы ей нужна была семья… — Мы сами ее выбираем, Сатана, и Пандора сделала свой выбор, — строго заявила Мамона, пресекая любые попытки перебить. — Ее не устраивает наш образ жизни, ей нужны тепло и свет, так что же удивительного в том, что она окружает себя такими же существами? — Ничего, но их уже не семеро… Таких же существ. Их огромные полчища! Зачем так много ангелов?! — Гнев рьяно всплеснула огромными руками. — Люцифер тоже не вписывается в наши ряды, но продолжает ходить в кузницу, стоять над душой, бубнить что-то под нос… Мамона не могла уловить логическую цепочку сестры. Кажется, ее мысли беспорядочно летали, хаотично метались из стороны в сторону. — Просто поговори с ним, — мягко заверила Мамона, делая аккуратный шаг навстречу. — Может, он не такой уж и подозрительный? Все равно от разговора с ним ничего не потеряешь. Сатана долго смотрела в пламя дьявольского горна, но все же кивнула, пусть даже через силу.

***

Сколько Алчность ни пыталась разговорить Асмодея, тот все протирал бокалы для вина, скептично прикрыв бычьи глаза, и лишь изредка хмыкал. Левиафан, находящийся в теле какой-то девушки, тоже не горел желанием делиться своим мнением насчет седьмого греха. — Сегодня Сатана с Люцифером создавали людей… Они открыли свои расы, — взволнованно проговорила Мамона, отчаянно привлекая внимание. — И, кажется, они поладили… Осталось только вам подружиться с ним… — С-сестра, из-збавь меня от этого поз-зора, — взмолился Зависть, манерно махнув перепончатой рукой. Власть над телом взяла девушка и поморщилась. — Да, пусть живет себе спокойно, но меня не трогает. — Тут я солидарен с Левиафаном и госпожой Кортес, — проговорил Асмодей, складывая белую салфетку пополам. — Люцифер не вызывает во мне ни капли интереса. Примитивное создание. — Куда подевались твои хваленые манеры?! — возмутилась Алчность, агрессивно ударив по барной стойке кулаком. — Он, может, и прост, не похож на нас внешне, но Сатане он нравится, а значит, он неплох! — Внешность тут ни при чем, — строго заявил Похоть. — Его воспоминания однообразны, ход мысли легко проследить и без твоего проникновения, действия тоже просто предугадать. Никакой загадки, рискованности и даже собственной воли у него мало. — Он умен и талантлив! — Талантлив? Это ты про изобретение статуй? Неплохое занятие, но, боюсь, это был единичный всплеск фантазии… Не смотри так. Скажи, каких людей он создал? — скептично пробасил Асмодей, дернув уголком бычьей пасти. — Дай угадаю… Похожих на себя? Белые волосы, золотые глаза? Будь его воля, то и крылья свои дал бы. — Сатана тоже по своему образу создавала! — горячо воскликнула Алчность. — Это не показатель! — Гордыня ему подходит, — проворчала хозяйка Зависти. — Я слышала, Пандора активно проповедует свою веру в массах людей… Интересно, у кого из них самооценка выше: у сына или у Матери? — Возраст у нее трудный… И она имеет право на свою веру! — тщетно протестовала Алчность. — Она распространяла строй власти вместе с Анафемой. Она может претендовать на место рядом с ней! — Только вот претензий у нее многовато, — прорычал Асмодей, теряя терпение. — Расы людей принадлежат нам. Мы создали этот мир. Запросы Пандоры слишком высоки, а ее вклад мал. — Вы не понимаете… — Это ты не понимаешь, — прервал Похоть. — Она обесценивает наши труды, проповедуя свою власть. То, что Люцифер, ее первый сын, создает себе подобных людей, вызывает… — Он. Один. Из нас. Он имеет право на своих людей! — Да почему ты его так рьяно защищаешь? — встрепенулась молодая Кортес. — Мы ничего против него не имеем, но при этом он не обязан нам нравиться. Мамона втянула воздух через стиснутые зубы и вскочила с места. — Этот раздор в семье, ваш скепсис и пренебрежение плохо кончится. Помяните мое слово! Это плохо кончится! — Ты преувеличиваеш-шь, с-сестра, — скучающе прошипел Левиафан. — С-слишком рано с-судить.

***

— Матерь, они не слушают меня… Я уже столько лет твержу одно и то же, но они не слушают… Я виновата, Матерь, виновата! — Тут нет твоей вины, Мамона, — успокаивающе прошептала Анафема и положила темную руку на плечо первой из грехов. — Ты справлялась с любой моей задачей. На остальное ты повлиять не можешь. — Но Ваша сестра! Я не понимаю, что делает Пандора, почему она так яростно жаждет власти… — Ей нужно внимание, — мягко заверила богиня. — Но это уже не твоя забота, а моя. — Ее порядки… Ее структура власти противоречит свободе воли и выбора! — воскликнула Алчность, не желая прекращать диалог. — Она угрожает свергнуть Вас! Теплая улыбка тронула губы старшей богини. — Она не сможет разрушить мироздание, дочь моя. Даже если все смертные примут ее власть, она не сможет подчинить то, что ей не принадлежит. — Но… — Мамона, мы семья. Этого ничто не отнимет.

***

«Ничто не отнимет…»

Толстый каблук быстро и агрессивно стучал по разбитым мраморным коридорам. Сначала новый хозяин Левиафана переметнулся на сторону, мать ее, сияющей Матери Света, а теперь еще Люцифер словно обезумел… Это все они. Они. Асмодей со своим пренебрежением. Вельзевул с подозрительностью. Даже чертов Бельфегор хранил песни при себе, едва завидев ангела на пороге. Он больше не был ангелом, да? Не был же! Он был одним из них, демоном, грехом, черт возьми! Почему все должно быть так сложно? Сатана… О нет-нет-нет, только не маленькая, хрупкая Сатана. Она будет в ярости, когда узнает о Люцифере… Если только уже не узнала. Анафема вечно защищала Мамону, не позволяла приносить любимому Гневу скорбные вести, ведь знала, что Алчности будет больно. И как Пандора могла пойти против такой искренней любви? Ей было мало внимания. Какого? Чьего?! Неужели она хотела сказать, что старшая сестра Тьмы уделила мало внимания этому… Этому раздирающему глаза Свету?! Мелкая, невыносимая дрянь, а не богиня. Жадная, злобная, завистливая, эгоцентричная, погрязшая в жалости к себе, горделивая искусительница людей! Вот оно! Настоящее воплощение греховного, а не они все! Мелкое отродье собрало в себе то, с чем якобы боролась. Мерзавка. Разрушительница семьи… — Сатана! — что есть сил выкрикнула Мамона, вылетая на улицу, где бушевал неистовый шторм, сметающий и людей, и костяные сакуры. Ноги запутались в этом чертовом платье, а каблук предательски соскользнул. Демоница ничком упала в лужу, а длинные ногти собрали склизкую грязь. Алчность заскулила от боли, когда на спину повалилось костяное дерево, павшее в бою. Вокруг царил настоящий хаос. Полчища ангелов, на одно лицо с Люцифером, с воздуха атаковали Преисподнюю, разрывая готические башни на части. Где-то во вспышках молний были видны очертания враждующих братьев. Асмодей, приняв оборонительную позицию, скелетным лесом отбивался от огромных размеров морского змея. Откуда-то слева замерцало созвездие Большой Медведицы. Собранное из дьявольских пауков тело зверя рвало на клочья людей, принявших веру Пандоры, охраняя дом Анафемы от магии Владык и Защитников. Мамона постаралась высвободиться из захвата мертвого слуги Асмодея, но либо его вес был слишком велик, либо в панике демоница потеряла способность двигаться. Рядом в лужу опустился кожаный сапог. Алчность задрала голову, но крик застрял в горле. Сатана не была похожа на себя: с ног до головы покрытая лавой и кровью, волоча дьявольский молот за собой, она стремительно направлялась в сторону рухнувшего на землю ангела. Да, тот был похож на остальную армию Пандоры, но белые крылья превосходили размером, а на концах больших перьев блестело золото. Такие же яркие глаза и свет, бьющий через бледную кожу, освещали небольшой участок площади. — Сатана… Не надо! Люцифер, мать твою! — надрывалась Мамона, с ужасом наблюдая, как младшая сестра, потряхивая от гнева плечами, подходила к обмякшему телу Гордыни. — Ты похитил мое пламя из горна, — прорычала демоница, вскидывая молот. Зубья костяной короны изнутри загорелись алым, а через яростный оскал стало видно, как пламенем запылала глотка греха, призывая залить лавой все вокруг. — Ты сжег Феникса моей магией. Ты предал Анафему. Ты предал меня. Мамона в немом ужасе уставилась на то, как младшая сестра за лацкан белого пиджака подняла Гордыню из грязи, как нескрываемой яростью запульсировали белки ее острых глаз, как белоснежные пряди уставшего, побитого боем Люцифера прилипли к высоким скулам, а магия его чистой души полилась наружу, прокладывая на щеках дорожки золотых слез. Даже если грех боролся с болью, стараясь излечить свои раны, то это быстро стерлось: в следующий миг точеное, идеальное лицо Гордыни исказилось от перенапряжения, а бледные руки вцепились в лавовое предплечье Сатаны. — Я любила тебя. Доверяла тебе, когда никто не доверял, — прорычала Гнев, сжимая ткань изуродованного костюма. — Где пепел Феникса?! Куда ты его спрятал?! Мамона воспользовалась моментом и высвободила одну ногу. Времени мешкать не было. Пока демоница отчаянно вырывала вторую щиколотку, потеряв при этом несчастный туфель, кожа Люцифера забила светом, который с каждой секундой становился все более ярким и яростным. Демоница содрогнулась, когда ветки, придавившие ее, начали трескаться и осыпаться в порошок. — Нет… Нет-нет-нет, — в панике прошептала Мамона, понимая, наконец, что собирался сделать Гордыня. — Сатана, беги… Свет. Он разрушает… Голос сорвался, и сестра так и не услышала жалкий охрипший возглас. Все произошло так быстро, что демоница не успела сделать даже маленький вдох. Белые лучи, исходящие от Люцифера, поглотили площадь перед адским замком, стирая из поля зрения фигуры двух грехов. Асмодей, сковавший костяными деревьями брата, витиеватыми рогами пронзил брюхо Левиафана, вырывая из того истошный крик, превратившийся во что-то невыносимое, в смесь человеческого и змеиного. Большая Медведица расформировалась в хаотичный рой летающих пауков, и, когда испепеляющие лучи седьмого греха дошли до Алчности, перед демоницей, раскинув руки в стороны, выскочила израненная Вельзевул. — Двадцать восемь слез надзвездных снизойдут да защитят нас, — задыхаясь, прошептала Чревоугодие. — Щит.

«Мадам Мамона.»

Грудь разрывало на части, пока чертово созвездие перед ней обретало форму. Надо было зажмуриться, но каждая мышца будто отказала. Ее плечи все еще были скованы деревом, но вот руки жены… Эти дрожащие, рисующие в воздухе символ Щита, пальцы… Раскинутые в стороны ладони, из последних сил ограждая от неистового напора уничтожающего первородного Света, отпечатались в памяти, выбились, будто из камня и металла. Глаза не видели фигур, но уши… эти хреновы заостренные уши все слышали. Предсмертный вопль Сатаны, пульсирующий, бьющий по волчьим перепонкам, так похожий на дикий смех, оборвавшийся так скоро, будто его никогда и не существовало. — Нет… Руки Алчности затряслись, спина опасно согнулась, отбрасывая тушу скелетного древа, но на ноги так и не удалось ровно встать. Спотыкаясь и падая в слякоть, демоница с грудным воем рухнула на колени. Туда, где минутой ранее стояла семья. — Он стер ее… Он стер ее… Мадам… Он стер… Мамону стер… — Мамона! Мамона, их больше нет, нужно уходить отсюда! — Нет-нет-нет, вот же… они… Вот же, глянь, Вель. Ничего перед глазами не было — только вспышка и какие-то пятна. — Мамона! — Мадам… Я мадам.

***

Плечо все еще дергалось, дрыгалось как-то странно, а руки зажили своей жизнью, повторяя слишком рвано очертание охранного созвездия. Голова хаотично гуляла из стороны в сторону, пока стертые туфли стучали по скамье. — Мамона, женушка, сколько ты еще проходишь в этом платье? — мягко и певуче поинтересовалась Вельзевул, практически невесомо касаясь руки. — Столько времени прошло… — Мадам Мамона! — рявкнула Алчность, с диким оскалом глядя в темнеющие испуганные глаза. — Х-хорошо, мадам Мамона, — послушно согласилась Чревоугодие, аккуратно усаживаясь на край скамьи. — Может, все же переоденешься?.. — Платье мадам Мамоны! Мое. Наше. Оно наше. Наше! Вельзевул вздрогнула от дикого смеха жены и еле успела увернуться от раскинутых в стороны рук. Рыжая демоница с тупой болью взглянула на ноги любимой, что отстукивали по дереву рваный ритм, и поморщилась, стараясь прогнать слезы, защипавшие глаза. — Скоро придет Асмодей и осмотрит твои воспоминания еще раз, — с надломом в голосе проговорила она и с силой закусила губу. — Ты все еще не помнишь… Не помнишь их лица? — Старый интриган! — расхохоталась Алчность, поджимая колени ближе к груди, и резким движением руки дернула рваный подол старомодного платья. — Лица? Лица были! Были лица! Небылица! — Я так больше не могу… — почти неслышно прошептала Вельзевул, опустив голову к груди. Казалось, еще хоть одно бессвязное слово вылетит изо рта одичавшей волчицы, и Чревоугодие не сможет сдерживать собственный вой отчаяния.

***

— Боюсь, это не свет греха затронул воспоминания Мамоны, а она сама не позволяет себе помнить лица Сатаны и Люцифера. Заключение Асмодея не вселило надежду, наоборот, лишь укоренило уверенность в том, что жена сломалась от горя. Вельзевул сделала шаг назад, когда очередной всплеск неконтролируемой руки чуть не задел ее голову, и скорбно встретилась взглядом с черными глазами Алчности, которая будто и не была здесь, а лишь застряла в том чертовом дне. — Об Анафеме ничего не слышно? — на автомате переспросила Чревоугодие, не надеясь услышать новый ответ. — Ничего, — покачал бычьей головой Асмодей. — О Пандоре? — Ты лучше любого знаешь сплетни, — пробасил Похоть, но сменил гнев на милость, увидев глубокую тоску в глазах гадалки. — Ничего. Сидит в царстве Света и проповедует оттуда. Чревоугодие коротко кивнула, заставляя себя отвернуться от жены. — Я должна была предугадать это. — Нет, не должна была, — прорычал Асмодей. — Такое вмешательство в судьбу несет катастрофические последствия, ты не могла… — А сейчас нет катастрофы?! — в ярости воскликнула Вельзевул. — Люцифер стер и себя, и Сатану и унес с собой пепел Феникса! Пандора победила и пропала! Анафема проиграла и, черт их всех побери, пропала! Что это, если не катастрофа?! — Вельзевул, держи себя в руках. Мерный тембр Похоти не помогал, но Чревоугодие восприняла слова буквально и обняла себя за плечи, стараясь сжаться и спрятаться от всего и всех сразу: от смеха жены со стороны полок с книгами, от искаженных лиц павших братьев и сестры, что отпечатались перед глазами, от спокойствия Асмодея, от собственных страхов. — Нужно пробудить Левиафана, — демон будто прочел мысли. — Предавший Кортес единичен, другой будет рассудительнее. — Я не могу, — резко мотнула головой Чревоугодие, сжимаясь еще сильнее, за ссутуленными плечами скрывая уязвленность. — Он должен поглотить страхи семи… Двоих у нас нет, так что не получится. — Пусть он восстанет не до конца, но его сознание пробудится. — Нет! — отрезала Вельзевул и горько усмехнулась, увидев Мамону, надевающую на голову фолиант, будто шляпу. — Ты не видишь ее?! Что с ней будет, когда она встретится со своими страхами лицом к лицу? Она и так не вылезает из своих кошмаров… — Это неразумно, Вельзевул! — Я не могу так с ней поступить… — И сколько ты предлагаешь держать Левиафана в кольце? — устало вздохнул Асмодей и потер широкую переносицу. — Сто лет, двести?.. Тысячу? — Сколько потребуется.

***

— Жена, мадам Мамона дома! — расхохоталась Алчность, врываясь в шатер Чревоугодия. Пятый круг Ада всегда вызывал в ней теплые эмоции. Даже сейчас, когда катушки за ролики слегонца заехали, мешаясь с остатками здравого смысла, приятное брало верх. Выполненный в темно-фиолетовых тонах таинственный шатер огненно-рыжей гадалки возвращал в реальность, идеальным порядком инструментов наводя чистоту в больном разуме первой из грехов. Обидно было лишь видеть этих мух, нет, пауков, нет, мух! Мух! Мошки-крошки, мошкара… Лучше бы они остались на шестом этаже вместе со всем, что когда-то ковала Сатана. — Женушка, подойди сюда! — пропела Вельзевул, вырывая Алчность из треклятых сумасшествий. Демоница, шаркая одной ногой, в рваном ритме стуча старыми каблуками по коврам, потряхивая головой с дикой высокой прической, подбежала к Вельзевул у стола проклинаний, на котором тут же увидела созвездие Печи и хренова Скульптора, карту которого тут же захотелось разорвать на части. — Мадам Мамона рядом, — скрипучим от злости голосом ответила Алчность. — Что-то удивительное произошло? — Почти восемьсот лет прошло. Анафема все ближе, она… Она крепнет после падения Феникса и грехов. — Мамона знает! — нетерпеливо воскликнула она, перебивая речь жены. — Что еще нового? Чревоугодие, кажется, сияла изнутри от радости, что практически сразу охладило пыл демоницы. — Она возродилась! — с трепетом ответила Вельзевул, будто это было таким очевидным. — Кто? — Шестая. Гнев! — Чревоугодие дрогнула, увидев, как отшатнулась от нее Алчность, как дернулись в зверином оскале уголки ее черных губ. Гадалка приложила все усилия, чтобы смягчить голос и более не тревожить травмированный разум. — Чистая душа не может просто исчезнуть, она всегда ищет покой после смерти, только вот мы грехи. А грехов так просто не победить, ведь мы всегда ищем способ переродиться. — Ты хочешь сказать… — Гнев переродилась, — прошептала Вельзевул и задумчиво надула пухлые губы. — Через восемнадцать лет она поступит в высшую школу Анафемы, и я решила помочь ей в становлении греха и открыть лавку в закрытом крыле, чтобы быть ближе… Другие человечки смогут торговать мелочевкой, чтобы меня не заподозрили, носить маски, как у меня… Только пойми, что это больше не Сатана, и новая демоница никогда ей не станет. — Сатана! Сестренка! — Что?.. — смутилась Чревоугодие. — Нет, я же говорю, что это не… Ее назвали Хотару! Но Мамона не слышала. Обратившись черным дымом и издав победный, истеричный вопль, она вылетела из гадального шатра, оставив за спиной предостережение жены.

***

— Сатана! Яростный крик Алчности застал девушку врасплох. Она едва успела пройти распределение и поступить в высшую школу, как напоролась на странную женщину лет сорока-сорока пяти в потрепанном платье, чьи подолы бесчисленных юбок были опасно искромсаны, а рукава в некоторых местах порваны. — Э-э… Что? — нервно ухмыльнулась Хотару, делая шаг назад, но столкнулась со стеной бедного общежития и осталась наблюдать, как дикая улыбка расползается на черных губах дерганой женщины. — Мадам, не могли бы Вы немного отойти… А то у меня дыхание сперло. — Мадам! Да, я мадам! — истерично воскликнула Алчность, низко поклонилась и подлетела почти вплотную. — Мадам Мамона! Сатана, душенька, ты помнишь! — Понятия не имею, о чем Вы, — прохрипела Хотару, судорожно выдыхая, прикидывая, с какой стороны лучше ударить маньячку. — Постойте, Вы… Вы одна из семи грехов? — Первая! — Первая… — А ты последняя! — Я?.. Ч-что… Нет! Я человек. Алчность наклонила голову, вглядываясь в лицо напряженной и почему-то злой девушки. — Не помнишь… Ты меня не помнишь, — сокрушилась Мамона, опуская дергающиеся руки, но поспешила указать на луну в небе. — Видишь?! Это Матерь Ночи на тебя смотрит и ждет свершений! Ты станешь одной из нас снова! Ты воскресишь Феникса! Вернешь власть Анафеме! Я воспитаю тебя! Я знаю, я уже это делала. Нам было весело, Сатана! — Я не Сатана, а Хотару! — Хаан только на мгновение обрела терпение и вновь его потеряла, гневно отталкивая от себя демоницу. — Уйди, ненормальная! — Мадам Мамона самая нормальная. Сладкий голос Алчности смутил студентку, но не напугал. Она приняла оборонительную стойку, хоть и не имела при себе герба Владычицы, который должны были выдать лишь завтра, в первый учебный день. — Такими крохотными кулачками меня не запугать, — дико расхохоталась Мамона, сверху вниз смотря на невысокую девушку, и обнажила демонические клыки. — А я все же попробую, — прорычала Хотару, набрасываясь на Алчность, но лишь пролетела мимо нее, чуть не потеряв равновесие. — Какая забавная малявка! — еще громче расхохоталась она, закружившись на месте, пока уворачивалась от нелепых атак несносной Сата…нет. — А зовут тебя как? — Не «тебя», а «Вас», — прохрипела девушка, запыхавшись, и вытерла тыльной стороной ладони рот, из которого так глупо вылетела слюна. — Владычица Хотару Хаан. — Ох, прошу прощения, госпожа Хаан, — игриво поклонилась Мамона. — Владычица! — Владычица Хаан, — тепло улыбнулась Алчность, с восторгом наблюдая мимолетную вспышку лавы в острых черных глазах. — А я мадам Мамона. — Я уже поняла!

***

— Девушке тяжело в новой роли, — проворчала Вельзевул, любовно расставляя в Лавке Феникса манекены в роскошных платьях. — Мамона постаралась, — проворчал Асмодей, водружая окаменевшее подобие плаксивого греха на пол у кассы. — Она взвалила на юную госпожу непосильную ношу, а теперь играется с ней в старшую и младшую сестры. Чревоугодие молчала, в гробовой тишине развешивая костюмы. — Я говорил, что ей не стоит знать… — Не смей, Асмодей, заводить свою шарманку, — прошипела Вельзевул, отбрасывая в сторону вешалки с одеждой, и сократила расстояние с грехом. — Тебе, я смотрю, просто об этом рассуждать, ведь твой разум не так сильно пострадал! — А она уже знает о Гордыне? — спокойно пробасил Похоть, сощурив большие бычьи глаза, и скептично хмыкнул. — Ты ей не сказала. — Пока что рано… Госпожа Хаан плохо справляется с ношей, постоянно поддаваясь Гневу внутри себя… О Гордыне я сообщу позже. — Лучше не делай этого. — А я могу? Когда она поступит в школу, то Мамона все равно увидит чистую душу. Ее трудно не заметить, — всплеснула руками Вельзевул. — Но пока что рано… — А когда ты собираешься пробудить Левиафана? — скучающе спросил Асмодей, теряя всякий интерес к беседе. — Еще рано, как ты не понимаешь… Ра-но!

***

— Зачем?! Зачем ты предсказала Владычице?! Зачем… Зачем… Алчность вихрем носилась по библиотеке, упустив нить диалога, и лишь старалась дышать, не сойти с ума снова… Думать только сейчас и больше никогда! «Ни-ког-да» от слова «да». О чем это она?.. — Ты предсказала судьбу греха, Вель! — с новой силой прокричала Мамона, в истерике схватившись за волосы. — Эт… Это было по просьбе госпожи Хаан, — задыхалась Чревоугодие. — Владычицы Хаан! Вель… Вель, теперь все потеряно… Будущее потеряно… Ее нет, ее больше нет… Гордыня, Гнев… Мы снова одни. Последствия. Катастрофа. Смерть. Меня бросили… — Нет. — Уничтожили… — Мамона, нет! Я лишь предсказала, но ничего еще не произошло, — тщетно пыталась успокоить бушующий шторм Чревоугодие. — Еще ничего не произошло, моя ненаглядная, все будет хорошо, мы все будем вместе! — Не будем.

***

— Я говорила тебе, мерзавка, говорила… Плечи хаотично тряслись, а черные ногти впились в дряблую коричневую обложку фолианта. — Я все исправлю… — Владычицы нет… Я полюбила ее, Вель, а теперь ее нет! — Я исправлю… Алчность развернулась на каблуках и что есть силы кинула книгу в Вельзевул, наплевав на ее слезы, послав к ангелам ее надрыв в голосе и глазах, и вздрогнула всем телом, когда Чревоугодие не стала уворачиваться, плечом принимая угол фолианта. — Это ты во всем виновата… Бездействовала восемьсот лет и тут решила предсказать! — прорычала Алчность, раскидывая трясущиеся руки в стороны, но тут же поспешила обнять себя за плечи, почувствовав беззащитность. — Ты! Это ты убила ее, а не госпожа Уайт! — Я исправлю это, — одними губами твердила Чревоугодие, глотая жгучие слезы, и без перерыва теребила меж пальцев маскарадную маску. — У меня есть власть, сила… Я исправлю это… Она возродится, она боялась, что чистый Гнев полностью перейдет следующей Хаан… Она расколола душу, разделила Гнев, она возродится снова… — Ты виновата, — проскулила Мамона, спиной съезжая по книжной полке на пол. — Никто меня не слушает… Никогда не слушает.

***

— Ваши книжные войны все продолжаются? — скептично пробасил Асмодей, вплывая в шатер, но замер, едва переступив порог. — Что тут происходит, Вельзевул? От прежнего порядка осталось лишь воспоминание. Массивный золотой секстант пылился где-то у стены, телескопы разной величины были смещены в одну кучу, а на полу и под потолком висело множество, бесчисленное множество записок, карт и каких-то вычислений, исписанных нервным почерком, будто все эти сто пятьдесят лет Чревоугодие не нашла и минуты, чтобы отдохнуть в тишине и покое. Механические пауки носились из стороны в сторону, алыми нитями соединяя записки меж собой, пока пятая из грехов, залив белки уставших глаз радужными камнями, читала по звездам. — Ты хоть раз ночь видела за эти годы? Ответь мне, будь добра. — Я сказала, что все исправлю, — уверенно заявила демоница и протянула руку над следующей картой. — Я все просчитаю, предугадаю. Я сама создам это будущее. — Вельзевул…

***

— Вон тот, — Чревоугодие указала пальцем на мирно сопящего в спальне Защитников кудрявого парня. — Только без кошмаров! Наш бедняжка должен проспать экзамены, а не проснуться в холодном поту. — Поняла, — взволнованно прошептала Мамона, заливая белки глаз бурлящей кровью. — Силой, данной мне Матерью Ночи, приказываю: усни тот, кому змей морской смертью обязан… — Молодец, женушка, — Чревоугодие игриво закусила губу и с надломленной надеждой взглянула на Алчность. — Я… Я рада, что ты оставила свои попытки убить меня книгой. Лицо Мамоны помрачнело, но всего на полтона. — Ох, да нет… Я и не хотела тебя убивать, — нервно прошептала она. — Лишь переиграть и победить. — Вот оно как, — тихо рассмеялась Вельзевул. — Что ж, я все равно рада, что ты меня простила. Алчность хотела сказать что-то еще, например, что любит загадочную, гениальную демоницу больше смерти, но так и не смогла выговорить. Не имела права. Не после той первой книги. — Что нам делать дальше, жена? — за дикой улыбкой спрятав печаль, спросила Мамона. — Ждать полгода, — проговорила Вельзевул, переключая внимание на крепко спящего Шона. — А потом? — Понятия не имею, — пропела Чревоугодие.

***

— Асмодей, она должна спуститься вниз, к выходу, — скомандовала Вельзевул, кивнув в сторону девушки с бело-золотыми волосами, что безэмоционально сверлила взглядом толпу поступающих. — Как тоскливо, — пробасил Похоть, окидывая оценивающим взглядом цель. — Скоро наступит очередь госпожи на распределение, она может не успеть, если сделает ненужный крюк. — Не ворчи, а выполняй, старый пердун, — пропела Вельзевул, очаровательно хлопнув густыми ресницами. — Будешь медлить, и она действительно не успеет. — Выполняю, — спокойно согласился Асмодей. Его бычьи глаза закатились, оголяя белки, а пальцы, покрытые перчатками, перелистнули невидимые страницы. Девушка будто что-то вспомнила, на мгновение нахмурилась, из-за чего меж бровей сложилась небольшая морщинка, и поспешила покинуть зал, стремительно направляясь к лестнице. — Хочу это видеть, — с трепетом прошептала Вельзевул, собственнически хватая Похоть под локоть, не давая тому и слово вставить, и утянула за юной студенткой. — Мне надо это видеть. — Вы с Мамоной одинаковые, — пробасил Асмодей, покорно следуя за девушкой и демоницей вниз по лестнице. — Одинаково маниакальные. — Еще спасибо скажешь, — отмахнулась Вельзевул, игриво рассмеявшись, и изумленно вздохнула, завидев в дверях до боли знакомое и такое злое лицо разъяренной брюнетки. — Вот! Смотри. Смотри же, пердун! Девушка в кроваво-алом платье остановилась за спиной лысого Перевозчика, напрочь забыв о том, зачем спускалась к выходу. — Просто назовите номер кабинета, раз моя персона доставляет так много проблем! — темноволосая девушка с вызовом вскинула подбородок, а в черных глазах заплясали опасные огоньки. — И не смейте обращаться ко мне без должного уважения, мистер Перевозчик. Знайте, что мой дом выше Вашего по рангу, и ошибки моих предков не отменяют его величия. — Я напоминаю, — наглый мужчина прочистил горло, поспешив взять себя в руки, но все еще выглядел взбешенно. — Напоминаю, что Вы не имеете права мешать и что-то говорить… Беловолосая студентка тактично прокашлялась. — По-моему, мисс ясно дала понять, что Вы ее своим присутствием напрягаете, — перепалку прервал ее мелодичный голос с едва уловимой издевкой. Мужчина обернулся, и его без того бледное лицо стало на полтона белее, а на лбу выступила легкая испарина. Перевозчик вытянулся, как по струнке, и поспешил глубоко поклониться вмешавшейся в спор девушке. — К-как пожелаете, м-мисс… — Мы сами проводим мисс в зал отбора, — золотые глаза на мгновение остановились на нелепой лысине, но загадочная спасительница быстро потеряла к Перевозчику всякий интерес и продолжила тщательно осматривать опешившую брюнетку, чей рот безвольно открылся. — Еще секунда твоего общества, и мы будем вынуждены привлечь дом Щитов… — Хватит, Вельзевул, это некультурно, — прорычал Асмодей, оттаскивая восторженную демоницу в сторону. — Напялишься на них в школе. — Получается! Асмодеюшка, миленький, у меня получается, — она попыталась сморгнуть слезы, защипавшие глаза, и унять бешеное сердцебиение, но бушующие эмоции брали свое. — Что станем делать дальше? — впечатлить демона, казалось, было невозможно, но у пятой из грехов это явно вышло. — Понятия не имею! — заливисто расхохоталась Вельзевул. — Импровизируем и надеемся, что остальное лишь мелочи! Что остальное они сами сделают… — Импровизируем? — неверяще прошипел Похоть. — Ты не знаешь, что делать дальше?! — Ты хоть понимаешь, что я двести лет двигала будущее к этой точке? — поразилась Чревоугодие, игнорируя возмущение третьего греха. — Сколько событий я просмотрела, сколько судеб поменяла?! Так что, да! Черт его знает, что будет дальше.

***

«Пора просыпаться, госпожа.» Ласковый голос Мамоны выдернул из созерцания сна, который, кажется, чуть ли не впервые был не полноценным кошмаром, а целым сказанием. «Вы слишком долго спите, госпожа Хаан, пора проснуться.»