сад эпикура

— В каком это смысле он не дед? — вскидывает Уён брови в изумлении, пока Сан, чуть отстав от него, едва ли не волочит свои ватные ноги по узкому коридору западного крыла учебного корпуса. Идти быстрее у него нет ни сил, ни желания, ни возможности: светлые стены и чужие спины впереди плывут перед глазами, а живот, даже предусмотрительно наполненный едой, будто бы скручивает, и он думает, что, будь его организм чуть послабее, его бы непременно не пронесло, и он бы грохнулся в обморок, не добравшись даже до холла первого этажа. Тем более, повод для этого достаточно весомый: он совершенно не готов видеть Пак Сонхва вживую снова. Двух вечеров, несомненно, оказалось достаточно для того, чтобы посмотреть ту злополучную лекцию, даже несмотря на то, что решение всё же подступиться к ней далось Сану тяжело. Тяжелее, разве что, оказался лишь материал в ней. А ещё тяжелее — то, что происходило с Саном всё то время, что он провёл за ноутбуком, то страдальчески вздыхая, то отчего-то краснея. Краем глаза глядя в тот день на Ёсана, сидящего на кровати в противоположной части комнаты, смотрящего на собственном планшете ровно ту же самую видеозапись, но при этом остающегося абсолютно невозмутимым, Сан ещё и умудрился расстроиться: видимо, что-то пошло совсем не так только с ним. Потому как для него это оказалась вовсе не лекция, а инструмент по его медленному и мучительному убийству. Ничего не идёт гладко с самого начала: ведь первые пять минут Пак Сонхва вновь представляется и рассказывает о курсе «тем, кто по каким-то причинам не смог присутствовать на очном занятии», то и дело расплываясь в улыбке, причём в самой преступной степени красивой. Затем — оглашает план лекции и перечисляет подтемы, загибая свои аккуратные длинные пальцы; кажется, для наглядности. А затем — и вовсе надевает на себя дуговые наушники и, поправив гарнитуру, начинает медленно, вкрадчиво надиктовывать низким, слегка, неожиданно, хрипловатым голосом ключевые определения прямо в микрофон, уже превращая лекцию для Сана в настоящую пытку. Он радуется тому, что его собственные беспроводные наушники не слишком-то хороши: он совсем не планировал сегодня слушать подобного рода ASMR, которое наверняка получило бы плашку «18+», будь оно настоящим. И плохи оказываются абсолютно все варианты, что Сан только может придумать, чтобы хоть немного сократить количество своих страданий: и ускорить видео, как Сан частенько делает, получая записи лекций по другим предметам, в надежде, что так он проведёт фактически наедине с Паком в полтора, а то и в два раза меньше времени, и оставить всё, как есть, подписываясь под обязательством девяносто минут если и не глядеть на преподавателя, стыдливо прикрыв окно с плеером, то, как минимум, слушать в хоть и не в чертовски хорошем качестве, но, тем не менее, в довольно смущающих условиях его голос, имеющий, как оказывается, ещё более сногсшибательный эффект, чем ему могло показаться при их первой и второй встречах. В первом случае дела идут совсем худо: Сан вслух коротко ругается на монитор с периодичностью примерно раз в минуту и оказывается вынужден то и дело перематывать лекцию обратно, не успевая записывать в импровизированный конспект в текстовом документе тезисы, а, если и успевая, то не понимать, о чём, собственно, речь. Во втором же — ругательства вылетают из его рта чуть реже, но возвращаться назад время от времени всё же приходится: тогда, когда он вдруг невольно заслушивается, но не тем, что говорит Пак Сонхва, а тем, как он это делает. Только вот помимо того, что Сан оказывается загипнотизирован тембром, интонациями и лёгкой хрипотцой, не отметить и то, с каким горящим интересом обладатель этого чарующего голоса говорит о Сократе, его последователях, бытии и сущем, Сан не может. И, вспомнив о том, как Пак сам поделился с ним по секрету, что из-за излишнего энтузиазма и наложившихся на него переживаний запись не уложилась в один раз, Сан даже вдруг позволяет вырваться смешку — но доброму. Последние несколько минут Сан проводит, как он узнаёт несколько позже, когда видео заканчивается, а свет, исходящий от экрана затухает, с широкой улыбкой: нерешительно открыв вкладку, из которой всё это время доносился звук, и кликнув на видео, Сан продолжает слушать то, что Пак называет «шпаргалкой к семинару», не упуская возможности приметить уже знакомые детали — ломящийся от книг шкаф, падающий на кожу преподавателя уютный свет настольной лампы, фигурка какого-то персонажа на стеллаже позади, смутно напоминающего злодея из комиксов «Marvel», что, впрочем, может быть и не так, ведь Сан не слишком-то в этом разбирается, и, пожалуй, самое удивительное, то, что так озадачило его при первой их встрече и что уже почти возмущает и вызывает вопросы сейчас… Полное отсутствие колец на сложенных в задумчивости и сосредоточенности руках. «Как так вышло, что он до сих пор не занят… — цокает вдруг языком Сан, размышляя о такой досадной оплошности про себя, — и кому он только такой достанется?..». С горем пополам, но спустя пару часов конспект лекции оказывается готов — остаётся лишь прочитать материалы к ней. И, как видавший виды студент, Сан оставляет это на потом. После просмотра видео ему хочется вовсе не читать тексты: хочется, во-первых, пойти умыться поскорее, чтобы чуть охладить пылающее после очередного, уже последнего, взгляда в угол экрана, куда Сан поместил окно с видеозаписью, лицо, а, во-вторых, поделиться своими впечатлениями с, как ему показалось, единственным человеком, кто поймёт его — Ёсаном. Стоил ли ему просмотр такого же количества переживаний, или, может, Сан зря надеется, и он совершенно одинок в своих страданиях? — Как тебе? — бросает Сан на ходу, отрывая кусок от рулона бумажных полотенец и вытирая капли со лба, щёк и шеи. — Ничего не понятно, но очень интересно. Шучу. Просто ничего не понятно, — чистосердечно признаётся Ёсан, уже давным-давно, в отличие от Сана, изучающий не пункты в конспекте, а открытый мир игры на экране планшета в его руках. — Логосы все эти, метафизики… Вот про государство платоновское в самом конце я вроде как понял. А всё остальное — какая-то ерунда. Пак этот ваш неплохой, живенько читает, но будто бы… Слишком уж кайфует от философии, понимаешь? Это немного отвлекает. «”Немного”?» — готов выкрикнуть это Сан, но сдерживает себя — лишь примечает, что отвлекают их с Ёсаном, кажется, совсем разные вещи. А, затем, мрачно добавляет про себя: «“Ваш”... чей это — “наш”?». — Да, он… Увлечённый, — присев на краешек кровати и заглянув Ёсану через плечо, дабы рассмотреть, как персонаж под пальцами Кана весело размахивает одноручным мечом, начинает Сан. — Сказал мне, кстати, что перезаписывал лекцию два раза… заметил, что что-то, видимо, пошло не так, и… — Боже, он что, их ещё и пересматривает? Ну и энтузиаст… — обескураженно качает головой Ёсан, округляя глаза, но не поднимая взгляда. — Тот ещё, — соглашается Сан, продолжая, тем временем, думать о том, что, вообще-то, на самом деле считает его не странным — скорее, забавным. Быть может, даже милым… Остальные характеристики, размышляет юноша, он ещё получит по ходу семестра. И отчего-то Сану хочется, чтобы все они оказались положительными. — Вот так вот не дед. Ему лет тридцать, наверно, или даже поменьше, но около того, — бормочет Сан, заходя в аудиторию за одногруппником, вдруг решившим всё-таки почтить семинарское занятие своим присутствием, и тут же натыкаясь на ещё более угнетающую картину: на сей раз всё, что им остаётся — это сесть в первом ряду, да ещё и прямо возле преподавательского стола, у которого, судя по его поведению на прошлой неделе, любит, облокотившись, стоять Пак Сонхва. И, видя это, Чон Уён тут же возвещает о своём недовольстве: — Ну и надо же было тебе столько времени выбирать свою булку! — возмущённо повышая голос осматривает парты в нижней части поточки он, ругая Сана за то, что тот всю перемену не мог решить, что скорее и надёжнее утолит его голод и успокоит перед, пожалуй, одним из самых волнительных семинаров в его жизни, — булочка с корицей или с кремом. — Ох, разве Минги нам не занял? — вдруг вспомнив об этом его обещании закусив губу предполагает Сан. — Минги сказал, что либо опоздает на полчаса, либо не придёт вообще, — догнав их после беседы со своим научным руководителем приносит свежие новости Ёсан, тоже вдруг заявляющийся на пару. В ответ слышится лишь разочарованный вздох Уёна и то, как Сан нервно сглатывает собравшуюся во рту слюну, и им троим ничего не остаётся, кроме как занять места с самым лучшим видом. Перспектива наблюдать который ближайшие полтора часа Сана, конечно, очень напрягает. — Держи, кстати, — бросив рюкзак на столешницу и запустив в него руку говорит Уён, чуть погодя протягивая усевшемуся между друзьями Сану книжку небольшого формата в мягкой обложке. — Ты же хотел это прочитать? Это Хонджун-хёна, там наверно какие-то пометки будут, он мне просто её в наследство оставил. Но проходить мы это будем только в конце семестра, так что… Сан удивлённо приподнимает брови и, моргнув пару раз, забирает книгу: от всех волнений прошедшей недели нового семестра он умудрился совсем позабыть о том, что попросил её одолжить. Мельком глянув на минималистичную обложку, не говорящую о произведении практически ничего, юноша переворачивает книгу и вчитывается в уже знакомую ему по рассказам старших аннотацию на английском, с осторожностью про себя предполагая, что ему бы, скорее всего, понравилось обсуждать этот сюжет на занятиях языком, а затем про себя сетует, что в его группе по английскому выбор преподавательницы почти всегда падает на самые унылые и безрадостные рассказы современных писателей. И, пока Сан смакует это своё разочарование и, вместе с тем, предвкушение, возможно, не только от будущего чтения, краем уха он почему-то улавливает, как гул голосов позади стихает. — «Тихий американец», — слышит он откуда-то сбоку и от неожиданности испуганно поднимает глаза, натыкаясь на фигуру господина Пака. Тот чуть наклоняется назад и вбок, к его столу, оказываясь в довольно неудобной позе, которая, однако, позволяет ему рассмотреть корешок книги в руках Сана. — Мне нравится Грэм Грин, — встречаясь глазами уже с ним самим добавляет Пак. — А… Да. И мне, наверно, — растерянно лепечет Сан, провожая преподавателя взглядом, слыша сбоку от себя короткий сдавленный смешок и напоминание прикрыть открытый в изумлении рот, что ему и приходится сделать — однако, с большим трудом. Проследовав к преподавательскому столу Пак Сонхва, обведя взглядом пока ещё незначительно, но всё же чуть поредевший с первого занятия состав их курса, тем не менее, не изменяет себе, улыбаясь пришедшим. Как обычно, он принимается вести занятие в бодром темпе, напоминая, о чем шла речь в прошлой лекции, что требовалось усвоить и чего он ждёт от сегодняшнего семинара: «Некоторые моменты должны осветить мне и своим коллегам вы», — в шутку добавляет он. И, когда речь заходит об этом, Сан смущённо вжимает голову в плечи, надеясь, что сделается хотя бы на некоторое время незаметным: разумеется, о задании он благополучно забыл. То есть, конечно, не совсем: сегодня утром, в автобусе, ему удалось вспомнить о том, что Пак, помимо присутствия его самого на семинаре, ещё и ждёт от него ответов: как он уже упомянул, по-другому положительную отметку ему никак не получить — что досадно, вообще-то. Однако то, что он успел прочитать в дороге перед учебным днём, оказывается ничтожной долей среди всех pdf-файлов, что он обнаружил на сайте в разделе соответствующей лекции. Небольшой текст в самом конце списка, помеченный загадочным названием «Платон: Пир», явно не поможет ему получить максимальное количество баллов: Сан вообще сомневается, что до него дойдёт дело. Однако, пока он пытается совладать с волнением, Сан отмечает: не всем так же плохо, как ему. Уён перегибается через него к Ёсану, пока господин Пак, отойдя чуть дальше, к стулу, где он поставил свой блестящий чёрный портфель, достаёт планшет, и спрашивает друга, пойдут ли они на перекур через двадцать минут, так как «всё равно тут ловить нечего», на что Ёсан мнётся и колеблется, шёпча нервно, что вообще-то он, в отличие от Уёна, хотя бы посмотрел лекцию, но всё же сдаётся и соглашается, заранее убирая блочную тетрадь в рюкзак, словно смиряясь с тем, что сегодня она ему не пригодится. Сан лишь мельком безэмоционально бросает взгляд на это, покорно соглашаясь пропустить Ёсана к выходу попозже, и продолжает сосредоточенно и немного с трепетом наблюдать за вернувшимся к уже привычному для него краешку преподавательского стола Пак Сонхва. — Итак, — слегка прочистив горло и подняв глаза обратно к аудитории обращается к ней же мужчина, — проверим, для начала, насколько внимательно вы слушали лекцию… С первой подтемы и начнём. Кто может вкратце рассказать о структуре философского знания? После этого случается именно то, чего Сан так боялся. Он косится на ряды выше, и вид того, как пара десятков рук взлетают в воздух, почти крича о том, что их обладатели знают ответы на все вопросы Пака и, в отличие от него самого, не постесняются об этом заявлять, заставляет его лишь сокрушенно вздохнуть и жалостливо протянуть вполголоса «понятно», ища поддержки в глазах соседей, тоже наблюдающих за этим поразительным зрелищем — сражением за хорошую оценку. Уён, оценив бегло масштаб катастрофы, ухмыляется, и саркастично едва слышно бросает, что с Паком он явно увидится лишь на экзамене, а Ёсан смиренно подпирает кулаком щёку и воспитанно не комментирует происходящее. В конце концов, когда Пак удивлённо отмечает, что не ожидал, что столько людей будут готовы к семинару, и решает поступать по справедливости, старательно вычисляя, кто же поднял руку первым, Сан всё же садится прямо, боясь, что за полтора часа во вжатом в плечи то от смущения, то от недовольства положении его шея ему спасибо не скажет, фыркает, слыша позади себя то, как кто-то из однокурсников монотонно зачитывает свой заранее подготовленный ответ с ноутбука или, возможно, телефона, и ощущает, как накатывает уныние. Соревнование, кто быстрее обратит на себя внимание господина Пака и продекламирует ему отрывки из его же лекций слово в слово, явно оказывается не совсем тем, что Сан ожидал. Молча наблюдая за этим, действительно, как верно назвал это Пак ещё неделю назад, подобием семинара, Сан размышляет о том, что, возможно, ему вовсе не стоило на что-то рассчитывать: ведь если в ближайшие несколько недель занятия будут проходить именно так, о соответствующем количестве баллов для автомата не может идти и речи, и он может смело о нём забыть, так что, вероятно, ему следует просто смириться? По крайней мере, Сан пытается свыкнуться с этой мыслью, пока до конца семинара не остаётся около десяти минут. — Мы почти всё успели, — радостно сообщает Пак, явно обращаясь к тем, кто активно изображал бурную деятельность в течение занятия, к счастью, или, может, сожалению для Сана игнорируя их весьма немногочисленный и тихий, несмотря на пару выходов за дверь его соседей, первый ряд. — Кроме кое-чего… небольшого, но довольно, на мой взгляд, важного. В лекции я не осветил эту работу Платона, но предложил вам прочитать отрывок из «Пира» в задании. Кто-то мог бы вкратце изложить суть?.. Сан тянет носом воздух, слыша знакомое название, и вдруг неожиданно для самого себя поднимает руку, ощущая затем, как от волнения внутри что-то подрагивает, но это чувство оказывается мимолетным. Пак обводит поточную аудиторию глазами, разочарованно вздыхая: — Неужели никто не читал? Щёки Сана вспыхивают сильнее прежнего, и он медленно опускает вскинутую парой секунд ранее в воздух ладонь, в глубине души испытывая облегчение от того, что она осталась незамеченной. Только вот Сан забывает, что на этот раз он не один, и пойти на попятную с такими друзьями, как у него, — последнее дело и точно задачка не из лёгких. — Вообще-то Сани читал! — вынуждая Пак Сонхва прервать причитания и наставления прочитать «Пир» как будет возможность говорит громче положенного Уён, хватая юношу за запястье и не позволяя ему положить руку обратно на столешницу. Слыша звонкий голос Пак находит взглядом студента перед собой и, когда Уён с чувством выполненного долга ослабляет хватку, со смущённой улыбкой извиняется: — Простите, Сан. Иногда то, что нам нужно, лежит прямо под носом, а мы в упор не видим, так ведь? — Сан кивает, повторяя за враз ставшими заинтересованными в занятии Уёном и Ёсаном. — О чём был текст, Сан? — словно бы чувствуя его волнение помогает начать Сонхва. — О… о любви, — коротко отвечает Сан, понимая, что пока не в силах как следует собраться с мыслями. — Чудесно, — без тени иронии хвалит его Пак. Он принимается направлять его, и Сан, не будь он так напряжен, непременно вздохнул бы с облегчением и благодарностью: его наводящие вопросы оказываются очень кстати. — Помните, Сан, какого из богов восхваляли собравшиеся на пиру? — Эрота, — стараясь скрыть неуверенность отвечает Сан, и тут же поправляет сам себя: — но вообще их таких было два. — Пак кивает, и Сан, замечая мельком блеснувшее одобрение в его глазах, продолжает. — Один, если правильно помню, отвечает за… ну, знаете… физическое влечение… или вроде того. — Формулировка не совсем точная, но вы близки к истине. А что насчёт второго Эрота? — Второй, он… — От напряжения Сан сводит брови к переносице. — Второй, выходит, связан с божественной любовью. Это… вроде как более возвышенное чувство?.. — аккуратно предполагает он. — Верно. К сожалению, у нас недостаточно времени, чтобы как следует обсудить все тонкости, поэтому, Сан, прошу, расскажите в двух словах, в чём, как вы поняли из отрывка, парадокс соотношения, если можно так выразиться, двух видов любви? Пак склоняет голову, в ожидании его ответа, не торопя его и явно не желая давить, но невольно именно так и поступая. Сан ощущает себя более чем странно, заглядывая ему в распахнутые глаза: немного усталые к вечеру, но живые, заинтересованные и чарующие. Спутанность мыслей только усугубляется, когда он сглатывает загустевшую от волнения слюну, и вспоминает строчки «Пира», в которых ему было знакомо каждое слово по отдельности, но вместе они будто бы теряли смысл. Чтобы хотя бы попробовать не разочаровать Сонхва и произнести то, в чём он совсем не уверен, вслух, он собирает в кулак всю свою волю, и говорит: — В том, что… — Тут же он запинается и почти паникует, стараясь не подавать вида, но едва не сгорая от стыда изнутри. «Философия — это явно не моё», — мелькает у него в голове, пока тот пытается сформулировать мысль. Ничего не остаётся, кроме как ответить просто и прямо — в конце концов, это его единственный, а потому лучший вариант. — В том, что божественная любовь возникает из земной. Она с неё… начинается. Вроде как. Кажется. Я не уверен, но… Я понял это так. Ещё раз встречаясь взглядом с преподавателем, Сан вдруг изумляется увиденному: неужели ему не кажется, и он вновь видит одобрение? Не путает ли он его с насмешкой или с разочарованием или чем-то ещё? Пак Сонхва же, словно ощущая его переживания, рассеивает его сомнения — всего парой фразой. — Очень хорошо. Вы правильно поняли, Сан. Не сомневайтесь в себе. Видите ли, в чём дело, — обращается он уже не к нему одному, а к целому потоку, — Платон вложил в уста героев «Пира» мысль о том, что божественная любовь, то самое возвышенное чувство, как верно сказал Сан, которое стали звать «платонической любовью» начинается именно с физического влечения. С красоты. И у этого вида любви вовсе нет препятствий для того, чтобы перейти в другой. И если это случается, то, помимо привлекательности лица и тела, любящий человек обратит внимание и на то, что у того или той, кого он или она любит, внутри. В этом и есть парадокс понятия «платонической любви», по-крайней мере, в том значении, в котором этот термин применяли раньше: эта любовь не отделена от земной любви и не противоположна ей. Она из неё проистекает или, как и сказал Сан, с неё начинается. — То есть… — вырывается у Сана, и Сонхва тут же снова обращает на него внимание. Сан корит себя: и за то, что заслушался, и за то, что из-за этого не удержал язык за зубами. Ведь теперь, если он не закончит мысль, Пак наверняка опять станет его подбадривать и подводить к ответу, а неловкости ему на сегодня уже с головой хватило. Поэтому приходится самостоятельно сокращать неизбежные страдания, и продолжать: — Получается, если вдруг человека, допустим… кто-то очень привлекает внешне… Это ведь не значит, что красота, ну, физическая, — единственное, что его интересует? — Вовсе нет, не значит, — очень серьёзно отвечает Пак, продолжая внимательно ловить каждое слово, что у Сана получается произнести его слегка дрожащим голосом. — И тогда… эта… — Сан старательно подбирает слово, — симпатия… в самом деле может перерасти в любовь? — Может да, а может и нет. Любовь, как и наука, такое дело — не узнаешь, пока не проверишь, — с мягкой улыбкой разводит руками Сонхва, затем кладя их в карманы и договаривая: — Но по Платону, очевидно, нет ничего дурного в том, чтобы считать кого-то привлекательным. И это чувство, хоть порой и не идёт дальше, но всё же имеет все шансы действительно стать началом для большой, искренней и глубокой любви. Даже, если вам угодно, божественной. «Божественной…», — завороженно наблюдая за преподавателем, его едва заметным движением уголков губ, любопытным прищуром глаз и ровным глубоким дыханием повторяет про себя медленно, почти по слогам, Сан. — Ну это я так, — вдруг заговаривает господин Пак, как кажется юноше, чуть громче, чем пару секунд назад — словно он принимается говорить и с остальными студентами только сейчас, а всё, что было сказано до, — он обращал именно к Сану, — хотел рассказать вам, что подразумевалось под «платонической любовью» изначально. Для общего развития. Расширить кругозор, так сказать. Когда Пак, наконец, отходит от стола обратно к доске, Сан подпирает щёки кулаками и ненадолго закрывает глаза. «Что это было? — размышляет про себя он, надеясь, что очнётся к окончанию переклички — как раз к своему имени, одному из последних в списке. — Я сказал пару слов… Ещё и по такой теме смущающей… И потом он всё рассказал за меня! Это, наверно, вообще за работу на семинаре не считается, так ведь?». — Чхве Сан здесь, — утвердительно произносит Пак напротив, постукивая пальцем по стеклу, заставляя Сана вздрогнуть. Звук его голоса в сочетании с его собственным именем будто бы выводит юношу из транса, и тот, озираясь по сторонам, видит уже почти опустевшую лекционную аудиторию и Ёсана, терпеливо ждущего, пока Сан соизволит встать со своего места. Уён же, по левую руку от него, никогда не отличавшийся подобным качеством, вдобавок тормошит его, наконец приоткрывшегося глаза, за плечо и, пользуясь тем фактом, что занятие закончилось, не понижая голоса возмущается: — Ну и что ты сидишь? Опять хочешь в автобус не влезть? Или тебе надо про любовь ещё что-то уточнить? — глумливо спрашивает он, заставляя Сана нахмуриться: «Ну и что тут смешного?». — Ёсана-то хотя бы выпусти, будь человеком. Сан бросает одногруппнику справа короткое «извини» и, опустив взгляд, второпях собирает со стола вещи, надеясь, что Пак ничего из острот Уёна не слышал — или хотя бы пропустил мимо ушей часть про любовь. Однако, когда он, уступая другу дорогу, сам движется вдоль ряда за ним и, из вежливости, оборачивается, он понимает, что вряд ли ему стоит на это надеяться: кроме них в помещении уже никого нет, и Сонхва наблюдает и явно наблюдал всё это время за ними самым тщательным образом. — До свидания, — говорит он вслед сразу всем троим. Помедлив, Сан не находит ничего лучше, кроме как повторить за ним. — До свидания, господин Пак, — бросает он на прощание, видя вдруг, как на серьёзном взрослом лице ещё раз расцветает дружелюбная улыбка. — Вы молодец, Сан, уверяю вас. Отвечайте посмелее, и никаких проблем с предметом у вас не будет, — обещает Сонхва, на что Сан лишь скромно пожимает плечами и прошмыгивает за дверь, где прикладывает прохладную тыльную сторону ладони к горячей щеке: когда только она успела так нагреться — в тот момент, когда у него не языке внезапно оказалось то, что, вообще-то, даже, вроде как, не было на уме, ещё до этого или после, когда об этом же без стеснения напомнил ему и окружающим Уён, а то вдруг они не услышали Сана или не поняли? Он чертыхается и сводит к переносице брови, на секунду ощущая себя именно так, как и положено себя чувствовать после семи вечера долгого четверга — разбито, истощённо, вяло, в общем, совсем неважно. Но какая-то загадочная, так кстати принимающая его в свои объятия теплота вдруг расслабляет его и заставляет юношу улыбнуться. Ему, пожалуй, понравилось слышать похвалу из уст Пака. И пусть она, должно быть, ещё не полностью им заслужена и оправдана, Сан думает, что намерен это исправить. Однако эта мысль, из всех хоть сколько-нибудь связанных с учёбой, оказывается на сегодня последней. Потому что после неё Сан отпускает контроль над собственной головой окончательно, о чём позже немного жалеет. Жалеет и ругает себя за то, что ему неподвластно. И удивляется тому, насколько сильным оказывается его воображение: явно сильнее него самого. И, хоть он и не может назвать то, что полностью занимает его разум, мелочью, его поражает то, с какой лёгкостью он сдаётся ему в плен. Потому что остаток дня Сан не может перестать думать о Пак Сонхва, и подобное он раньше не мог себе и представить. Он думает о нём, когда видит на случайном пассажире в автобусе похожий на тот, что он видел на мужчине на их встрече один на один в «Зуме» кремовый свитер, выглядывающий из-под воротника чужого пальто. Думает, когда пробегает глазами по страницам первых глав «Тихого американца», ещё не вчитываясь внимательно, но цепляясь за те детали, на которых раньше вряд ли бы заострил своё внимание, зная, что книга у него в руках, вообще-то, любовная история в самую последнюю очередь. «Да, Фаулер гораздо старше Фуонг, но что в этом такого…», — хмыкает он, когда почти не обращает внимания на целые куски текста об Индокитайской войне, зато с жадностью читает абзацы об отношениях между главными героями, хоть и одолжил «Тихого американца» совершенно не за этим. Думает, когда выходит из автобуса и замечает, подняв глаза к небу, что краски на нём сгущаются, а, когда он добирается до комнаты в общежитии, вечер за окном уже оборачивается ночью, и чернота её вдруг ощущается иначе: не навевает мрачные мысли, не кажется слишком короткой или же, напротив, длинной, а лишь напоминает о круглых, сияющих, несмотря на нехарактерный для этого цвет, глазах, особенно когда вдали зажигаются неожиданные редкие, почти незаметные, но от этого не менее волшебные поблескивающие звезды. — Философ тут баллы успел выставить, — слышит Сан чуть погодя, как распахивается дверь к ним с Ёсаном и Чонхо комнату и следующий за этим голос Уёна. — А два это много или мало? Что это вообще значит? — Сан выглядывает из-за шкафа, разделяющего помещение, и видит, как Уён разваливается у Ёсана на кровати с телефоном в руках. Только после этого Ёсан закатывает глаза, ставит игру на планшете на паузу и открывает на нём тот же сайт, попутно ему отвечая: — Наверно значит, что ты явился на пару. — Так ты тоже только и сделал, что явился, почему у тебя три тогда?! — тыкает Уён пальцем уже в чужой экран, и, пока эти двое выясняют отношения, Сан, наконец, включает давно открытый ноутбук на его письменном столе, перед которым он сидит уже некоторое время, тоже решая узнать результаты семинара. Всё было как-то не до этого. Он довольно быстро находит страницу в истории и, пока та обновляется, завороженно слушает дружескую перепалку: как же такие вещи хорошо отвлекают его от собственных переживаний какого бы то ни было рода. Общажный вай-фай снова подводит, и Сан цокает языком: так дело не пойдет. Вдруг они перестанут ругаться раньше, чем загрузка сайта закончится, и в тишине он поймет, из-за чего волнуется больше, из-за оценки или из-за того, кто её поставил, и правильный ответ окажется совсем не таким, каким ему хочется? Страница, всё-таки, прогружается быстрее, чем Ёсан с Уёном заканчивают спорить. Юноша выдыхает и судорожно прокручивает колёсико к самому её низу. Косится на неё с недоверием, протирает глаза, берёт со стола очки и надевает, поджимая губы и точно убеждаясь, что вроде пока ещё не разучился различать цифры. «Это он мне пять баллов за моё мямленье поставил? — чешет он затылок. — Наверно, авансом». Затем с ещё большим скептицизмом оглядывает столбец в таблице под названием «Итог», где видит напротив своего имени такое красивое «100%». На это он только усмехается: может, он и пообещал себе, что постарается, но эту цифру он, наверняка, видит тут первый и последний раз. Впрочем, это и неважно — ему хватит и любой другой, от которой будет начинаться оценка «отлично». И кое-чего ещё. Широкого кругозора, конечно же. Конечно же.