сад эпикура

В очередной вечер очередного четверга Сан думает, что за прошедшие полтора с лишним месяца от начала семестра он уже изрядно намучался. Поднимаясь на этаж со сжатым в руке пакетом с полуфабрикатами и лапшой быстрого приготовления из ближайшего магазина и лениво шагая вглубь коридора, юноша хмурится и мысленно молит о том, чтобы его разыгрывающаяся головная боль прошла после приёма таблетки, а не сбила его с ног, выполняя то, что, вроде как, пока не удалось усталости. «Столько всего нужно сделать: доклад, перевод, презентация…», — перечисляет он про себя и обещая, что больше точно не будет оставлять всё на последний момент. Особенно если этот самый момент снова придётся на вечер после семинара по философии с господином Пак Сонхва, в который домашнее задание всегда оказывается последним в списке того, что он хочет делать. Значительно ниже, чем, например, мечтательно предаваться свежим воспоминаниям, лёжа в уютной постели. Несмотря ни на что, Сан вовсе не может жаловаться на то, как проходят семинары в принципе, и на то, как прошёл он сегодня. Стоит отметить: на самом деле его ни капли не смущает то, что у всех его соседей на время семинаров находятся дела поважнее, а Минги так и не исполнил своего давнего обещания договориться о месте повыше в лекционном зале для них двоих. Вся ситуация его в целом устраивает как минимум потому, что его больше не преследуют чужие смешки, когда его моментально прошибает жаром, стоит ему обратить на себя внимание Пак Сонхва и начать отвечать на один из его вопросов, на большее смелости Сана обычно всё же ещё не хватает, — ну кто не волнуется, в самом деле, на семинарах? Они, семинары, всё ещё доставляют Сану определённые хлопоты. Но они, похоже, даже начинают ему искренне нравиться. Как, впрочем, и лекции, записи которых Пак Сонхва так заботливо выкладывает на сайт в пятницу или субботу, продолжая уже по традиции оставлять в конце письма-оповещения о них пожелание хороших выходных: с иронией или, Сан бы вовсе не удивился, если бы без. И, хоть он так и не научился тратить на них минимум времени, Сан пришёл к выводу, что ускорение этим видео не нужно: слушать их оказывается и в самом деле приятно, даже опуская тот факт, что юноша уже признался самому себе, что из уст господина Пака, наверняка, одно удовольствие слушать что бы он там ни рассказывал — хоть какую-нибудь высшую математику, к пониманию которой Сан, на его собственный взгляд, решительно не способен. Хотя, впрочем, кто знает: ещё недавно Сан был уверен и в том, что философия относится для него к той же категории дисциплин под названием «тёмный лес». А теперь — он успешно пишет первый из общих контрольных тестов по философии эпохи эллинизма и средних веков, несколько удивляясь всего одной ошибке и итоговым 90 процентам правильных ответов, узнает в ходе подготовки к занятиям уже по следующим темам некоторые занятные вещи, например, откуда взялось выражение «время — деньги» и скромно, но искренне смеётся над остроумными замечаниями и комментариями преподавателя. «В эпоху Возрождения идеалом стал человек деятельный. Лишь риск позволял добиться успеха, — вещает образ Пак Сонхва уже в мыслях Сана. — Вот возьмите мореплавателей. Вы когда-нибудь видели корабли, на которых они ходили? Вёдра с гвоздями. А они на них кругосветные путешествия совершали и торговали. Я бы вот ни за что бы не отважился!». Ему в самом деле нравятся занятия по философии, и тот факт, что он не выкидывает тотчас каждую прошедшую пару из головы, как и привык, а, напротив, с нежностью и некоторым любопытством вспоминает её — прямое тому доказательство. Беспорядочные, но такие светлые размышления о прошедшем вечере в самом деле согревают Сана, и остаток пути до комнаты он, как и в собственных воспоминаниях, улыбается. Вновь накатывает уже внутри их комнаты в общежитии. Он распахивает дверь и ставит пакет на пол, вешает на крючок ветровку, разувается, и слышит уже с порога, что она не пустует. Юноша хмурится, вспоминая о том, сколько ему предстоит домашней работы, и как её обычно бывает тяжело выполнять в подобных условиях, но не решается едва зайдя ругаться; он, напротив, прошмыгивает в крошечную ванную, тщательно моет руки, глядя на собственное отражение в зеркале, и старается настроиться на спокойный лад. — Привет, — бормочет он, когда, наконец, покидает её, преодолевает подобие коридора и видит в углу Чонхо, небрежно машущего ему рукой и продолжающего увлечённо читать текст с листа, а сбоку — Ёсана за его компьютером и Уёна, нависающего над ним. — Здорово. Как твой тет-а-тет с философом? — протягивая Сану руку для приветствия бросает он. Сан хочет было ответить, что «всё отлично, как обычно», но вовремя спохватывается, разбирая сказанное, оказывающееся вовсе не безобидным «как жизнь?». — Какой «тет-а-тет», что ты несёшь? — машинально успев пожать руку, но затем тут же отшатываясь от соседа как от пламени ошарашенно спрашивает Сан, с небольшой задержкой полностью осознавая, что он только что сказал. — А к нему что, до сих пор кто-то кроме тебя ходит? Я уж думал, все разбежались, — несколько разочарованно фыркает в ответ он, беря из миски на письменном столе Ёсана яблоко и откусывая от него крупный кусок. — Грустно. Портят вам ваши свидания. Сан следует к их с Чонхо половине комнаты, бросает возле кровати рюкзак и, затем, оборачивается, пару секунд молча сверлит остряка взглядом, и, скрестив руки на груди, решает обороняться. — У тебя что, нет своей комнаты? Что ты тут делаешь? — Смотрю, как Ёсан пишет мою курсовую, — кивает он в сторону Кана. — Мне одному скучно! — в своё оправдание восклицает в воздух Уён. — Минги до ночи на работе! И спать я не могу лечь, потому что он придёт и меня разбудит! Прекрати злиться, я не помешаю! Сан знает, что тот давит на жалость, но сдаваться он не намерен. — Помешаешь ещё как… своими глупыми комментариями, — откровенно признаётся он. — Что я такого уже сказал? Ты на «тет-а-тет» обиделся или на «свидания»? Я просто поинтересовался. Мы решили, что он тебе нравится, вот я и… — растерянно пожимает плечами Уён, наблюдая за Саном и тем, как он невозмутимо отодвигает стул, открывает ноутбук и садится за компьютер, в глубине души надеясь, что покажет как можно меньше эмоций. — Я просто хочу автомат, — коротко и безразлично возражает Сан, затем, однако, понимая, что он не договорил. — И, подожди, «мы»?! «Мы решили»?! — резко меняясь в тоне вспыхивает юноша, окидывая взглядом всю комнату, в которой, как назло, повисает крайне неловкое молчание. Каждый присутствующий в ней замирает: пальцы Ёсана застывают над клавишами, Чонхо закрывает лицо распечаткой и задерживает дыхание, а взгляд Уёна мечется из угла в угол, как бы выдавая — этот малый всех подставил. Сану кажется, что соседи над ним откровенно издеваются: мучают его, уставшего, смущающими вопросами, не возражают против присутствия Уёна, словно зная, как его это в глубине души напрягает, и, главное, беззастенчиво сплетничают о нём за спиной. И, хоть Сан и знает, что это неизбежно, и сам он иногда тоже волей-неволей оказывается в числе сплетничающих, его это, тем не менее, обижает. Раз уж обсуждают — пусть хотя бы понадёжнее скрывают. — Прости, — первым не выдерживает напряжения и извиняется Чонхо, всё равно скидывая всю вину на старших, — они первые начали… — Ничего такого мы не начинали, — возражает со свойственной ему рассудительностью Ёсан. — Обсудили, как ты старательно занимаешься, только и всего. — И как у тебя слюна изо рта капает, когда ты смотришь лекции Пака, — прыскает Уён, тут же получая за это звонкий, явно болючий шлепок по ноге от Ёсана. — Что?! Ты это и сказал! Сану ничего не остаётся, кроме как закатить глаза и, отказавшись выслушивать тираду Уёна о том, что они его ни за что не осуждают вообще-то, вернуться к работе. Краем уха он вылавливает нелепые объяснения и скомканные извинения ото всех троих, а, затем, когда обитатель соседней комнаты, наконец, догадывается, что его присутствие лишь накаляет обстановку, и удаляется к себе, слышит напоследок откровение, что Уён, будь он девчонкой, тоже наверняка на Пака бы запал. — Только я не девчонка. И ничего я не запал, — буркает Сан едва слышно, практически себе под нос. Что на это отвечает Уён, и отвечает ли вообще, он не знает — надевает наушники и, вперив взгляд в монитор, со вздохом приступает к домашнему заданию, стараясь не задумываться, почему эта тема так сильно его задевает, и, главное, не врёт ли он — и им, и самому себе.

***

— Курицу или рыбу? — слышит Сан знакомый голос над ухом и вздрагивает. Вскидывает голову, видит перед собой сияющее лицо Пак Сонхва. Удивлённо моргает, поглядывая по бокам — он это к нему обращается? Преподаватель, в свою очередь, не разрывает зрительного контакта — он настойчив, но, парадоксально, не давит. Лишь улыбается, обнажая красивые крупные зубы, и, затем, поясняет: — Так редко ем в вашем корпусе… Что посоветуете взять, Сан? Юноша смущённо опускает глаза к собственному подносу, двигает его чуть ближе к раздаче, аккуратно берёт чистые приборы, выбивая себе немного времени на размышление, почему он совсем не заметил, как пролетела ещё одна неделя и снова наступил четверг, и почему Пак Сонхва обратился с таким вопросом именно к нему. Наконец, собравшись с духом, на одном дыхании он говорит: — Рыбу. Возьмите рыбу. — Преподаватель в благодарность кивает, а сам Сан нервно переносит вес с одной ноги на другую, ожидая продвижения очереди. Он чувствует, как у него пылают уши, и как его грудную клетку стискивает волнение, и он точно знает, что ничего говорить больше не намерен: при всём желании он не сможет. Пак Сонхва, как назло, напротив, намерен продолжать разговор. — Готовы к семинару? — легко, с неподдельным интересом спрашивает он. — Сегодня очень интересная тема для обсуждения, эпоха Просвещения… А ещё мы скоро начнём Канта, и там уж точно станет совсем увлекательно! — Сан пытается выдавить из себя ответную улыбку, но не выходит, и он, почему-то, внезапно даже для самого себя отворачивается — тем самым, судя по всему, очень озадачивая Пака. — Ох… — он прочищает горло, вежливо сохраняет дистанцию, несмотря на то, что позади него толпятся другие студенты и примечает: — вы сегодня не в настроении, кажется. Простите, Сан. Приятного аппетита. — Приятного, — наконец добравшись до кассы бросает на выдохе Сан. Затем юноша резким движением оплачивает картой порцию тёплого куриного супа, крепко берёт обеими руками поднос и стремительно удаляется к столам, сворачивая за угол. Присев, он принимается растерянно размешивать бульон, запрещая самому себе думать, что на него нашло, тем самым, конечно же, впуская эту мысль в собственную голову — «не думай о белом кролике». Или слонике? На всякий случай он прикладывает ладонь ко лбу, проверяя, нет ли температуры, хотя он и так знает, что дело не в этом. Вряд ли банальная простуда или даже какой-то новый невероятно смертоносный вирус могут влиять на человека так, как это делает Пак Сонхва. И вряд ли у кого-то в мире настолько же низкий иммунитет к его воздействию, как у Чхве Сана. Он бы и рад это отрицать. Но его реакция на одно присутствие Пак Сонхва рядом говорит сама за себя. Только спустя некоторое время его пульс замедляется, тело остывает, а язык развязывается — хотя и с большим трудом. Сон Минги присаживается на стул перед ним, приветствуя Сана флегматичным кивком с набитым ртом, а затем, когда задерживает булочку возле рта, говорит: — Слушай, я тут на семинар надумал сходить… — словно всё ещё размышляя тянет он. — Плохая идея, — Сан не сдерживает усмешки и, тут же отвечая на немой вопрос в глазах напротив, поясняет. — Ёсан с Уёном сходили один раз, и им не особо понравилось. Наверно, это пустая трата времени. — Но ты же ходишь туда, — очевидно, не закладывая в слова двойного смысла и не поддевая Сана произносит Минги, заставляя, однако, юношу снова напрячься. — И потом, я плохо написал тест. А впереди ещё… — он заминается, не зная ответа. — Два. Ещё два. Один промежуточный и один контрольный, перед самым экзаменом, — подсказывает Сан уже заученной фразой — той самой, что раз за разом произносит Пак, отвечая на похожие вопросы не самых внимательных студентов в начале или в конце семинаров. — Вот… Уж договорюсь насчёт того, чтобы заканчивать с задачами по работе чуть раньше. Не хотелось бы сдавать ещё один экзамен, если есть возможность его не сдавать. — Сан кивает, прекрасно понимая желание Минги, хоть в последнее время ему самому и приходится так или иначе подвергать эту мысль сомнению. — Так грустно, что мы не застали того препода… Старик, к которому надо было только ходить, помнишь, нам рассказывали? А этот, новый… я его даже не запомнил совсем… он требовательный, получается, да? — Пак Сонхва, — неосознанно немного понижая голос напоминает Сан. — Ну… да. Думаю, да. — Вы что тут, краша Сана обсуждаете? — с удивлением и даже некоторым недовольством спрашивает обладатель высокого голоса, приближающийся к столу. — А с нами секретничать не захотел, меня вообще прогнал! — жалуется Уён, занимая стул возле Чхве. — Я сомневаюсь, что они именно это, — особенно подчёркивает интонацией последнее слово устраивающийся на оставшееся место за столиком Ёсан, — обсуждали. Минги, ты хочешь узнать что-то про семинары по философии? Я в целом знаю, что там происходит, — вступается он за Сана, позволяя тому помолчать и не провоцировать излишне болтливого Уёна. — Смотри, Пак предлагает отвечать на семинарах, чтобы заработать баллы для автомата, но это чёртовы Голодные игры, даже наш Сани в тот раз, когда мы были на паре, ответил ему всего раз за занятие… Сан с облегчением вздыхает и вновь принимается за суп, стараясь полностью сосредоточиться на обеде: до него, однако, доносятся жалобы Ёсана на обилие философских терминов и концептов и его увещевания Минги насчёт того, что контрольные тесты они будут, «как и всегда», решать коллективно, но весь этот разговор его, к счастью, не напрягает. До какого-то момента — тогда, когда Уёну становится скучно, и он без стеснения заявляет об этом. — Ну хватит! Лучше бы мы и правда краш Сана на Пака обсудили! Помимо этого не хочу ничего о философии слышать вообще! Сан закатывает глаза, надеясь, что его слова останутся проигнорированными, однако чувствует, как стол на мгновение начинает ходить ходуном — кажется, Ёсан только что пнул Уёна ногой, прежде, чем зашипеть: — Может, будешь потише? — сквозь сжатые зубы просит Кан, смотря куда-то вдаль, а затем косясь на Сана. — Не думаю, что вся столовка хочет знать, у кого и на кого краш. — Брось, всем пофиг, да и что такого, впрочем? — Уён жмёт плечами, разводит руками, почти задевая ими Сана, и так же обыденно продолжает, совсем не слушая советов Ёсана. — Подумаешь, втюрился наш Сани, с кем не бывает. — Ты можешь помолчать? — пуще прежнего злится Ёсан, заставляя Минги в недоумении хлопать ресницами, а Сана вздрогнуть — и от того, что он никогда не видел друга таким, и от того, что он, кажется, завелся не на равном месте. — Да в чём дело? Я же уже сказал, что это нормально, пусть философствуют на здоровье, совет да любовь. — Уён откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди, задирает нос и, игнорируя чужие просьбы и ещё более настойчивые пинки под столом, продолжает, хмыкнув: — Мне вообще кажется, что у Сана все шансы этого Пака закадрить, он вон как старается, ни одной пары не пропустил!.. Только когда Ёсан прекращает тщетные попытки заставить его замолчать и нервно прикрывает собственный рот руками, принимаясь теребить рукава своего кардигана и коситься на Сана, тот понимает, что что-то тут неладно. Видимо, понимает слишком поздно, — и, кажется, последним среди сидящих за столом. Минги что-то шепчет Ёсану на ухо: тот кивает, и, затем, Сон с сочувствием глядит прямо в глаза Сану. Сам Ёсан, напротив, избегает его взгляда, однако бросает в его адрес тихое: «Я сделал всё, что мог». Уён, тем временем, лишь мельком заглядывает за своё плечо, а, затем, выдавив из себя лишь неловкое «упс», изображает подобие улыбки и сконфуженно чешет затылок. Все вокруг своими действиями намекают Сану лишь на одно: ни в коем случае не оборачиваться. И, пусть он уже и знает, кто может сидеть прямо за ним и слышать всё, что Уён успел наговорить, он предпочитает убедиться в этом лично, хотя и понимает, что не испытает, скорее всего, ничего хорошего от этого. Лишь едва выносимый горючий стыд. Так и происходит. Сан оборачивается медленно, но без опаски, понимая, что никаких сюрпризов позади нет. Стоило ожидать, что всё пойдёт именно так, что он попадёт в неловкую ситуацию именно подобного толка. И стоило ожидать, что он почувствует именно свою вину, глядя на то, как Пак Сонхва, секундой ранее внимательно слушавший довольно громкий разговор через несколько свободных столов от себя, с пониманием опускает глаза к тарелке с чёртовым взятым по совету Сана тунцом. — Что-то я уже не голодный, — надеясь вложить во фразу сарказм, но получая на выходе лишь нечто жалостливое выплевывает Сан, встает из-за стола и, схватив поднос одной рукой, а рюкзак второй, двигается на выход из столовой, стараясь держаться ближе к стене и ни на кого не смотреть. Последним, что он слышит прежде, чем покинуть помещение, оказывается отчётливое и строгое: «Какой же ты придурок, Чон Уён». Сан не знает, куда его несут ноги, и не знает, что он сейчас чувствует. Ему будто бы хочется засмеяться и расплакаться — одновременно или несколько раз поочередно. Ему не хорошо, не плохо, не смешно и не грустно: ему горько на душе, и во многом лишь из-за того, что он узнал в последнее время — его слишком легко раскусить, раз уж это удалось даже его не слишком проницательным соседям, что уж говорить о более чутком, опытном и явно не посчитавшим рассуждения Уёна о влюбленности Сана в него новостью Пак Сонхва. С недавних пор Сан знает: он, хотя и очень старался, совсем не смог долго обманывать самого себя, да и смысла в этом особенно не было. Что ж, теперь он в курсе ещё и того, что обманывать других у него тоже не выходит. Он приходит в чувство значительно позже. Перестает размышлять о том, почему же он оказался так уязвим и безнадёжен лишь когда холодные капли стекают ему под ворот рубашки, избавляя от липкого пота на лице и шее. Упираясь ладонями о раковину и рассматривая себя в зеркале он слышит, как кто-то зовёт его по имени. Не откликается, но решает и не прятаться в свободную кабинку. — Вот ты где, — старается отдышаться Ёсан. — Ты как? — обеспокоенно тараторит он. — Ты же его знаешь, он не со зла это делает… — Ничего. Я в порядке, — дрогнувшим голосом отвечает ему юноша. — Не бери в голову его глупые шутки… — Я не беру. Честно, — всё старается он убедить Ёсана, что всё нормально, словно именно Кан только что испытал ужасный позор, а не он сам. «Да и не в них, в общем-то, дело», — добавляет он про себя, отмечая, что, хоть он и решил стать более честным с самим собой, Ёсану пока об этом знать вовсе необязательно. — Я уверен, и Пак тоже понял, что это всё шутки, — подходит Ёсан чуть ближе и тянет к Сану руку, сжимающую упаковку бумажных носовых платков. — На, вытрись… Если хочешь, можем вместе поехать в общагу, отдохнём. Не пустим Уёна в комнату сегодня. — Подумав, он добавляет: — И завтра. И послезавтра. И всю неделю. И вообще, пока он не извинится. — Тогда больше мы его в нашей комнате не увидим. Так он и побежал извиняться передо мной, — цокает Сан языком и ухмыляется, слыша вздох облегчения Ёсана. — Да и я… я на семинар пойду всё-таки, — всё ещё колеблясь в душе, но веря, что это самое правильное и смелое, что он может сделать в данной ситуации, произносит Сан. — Я хочу стопроцентную посещаемость, да и если, по словам Уёна, это поможет мне закадрить Пака… — Сан заговорщечески подмигивает другу и смеётся с ним в унисон. Ему становится интересно, правда ли Ёсан верит в то, что Сан обижался бы на шутки, не имеющие к реальности никакого отношения, или тактично притворяется, но он знает одно: он в любом случае ему очень благодарен. Явившись на занятие Сан, однако, с прискорбием отмечает: с его стороны это было хоть и храбро, но не слишком полезно. Стыд внутри него ещё тлеет, и потому ему совсем нечего сказать. Он проводит полтора часа молча, почти не отрывая взгляда от стола, лишь размышляя о том, что впервые он, должно быть, не запомнит семинар: не наполнит собственный разум новыми образами, жестами, фразами. Надеется лишь, что это будет и последний раз. Ближе к концу пары он вдруг думает, что Паку надо отдать должное: он всё ещё вежлив и при этом внимателен — аккуратно интересуется у Сана, не желает ли он как-то дополнить комментарии его однокурсников об идеях Локка, Гоббса и Руссо. — Вы обычно подмечаете важные детали, — поясняет Сонхва, и Сан ощущает на себе его взгляд, пока не смея сам поднять глаз. — Нет, господин Пак. Я не готов сегодня, — пожимает Сан плечами, снова обманывая. Но это, как он думает, куда более безобидная ложь, чем та, которую он из раза в раз навязывал сам себе, и едва в неё не поверил. — Хорошо, — кивает преподаватель. — Ничего хорошего, точнее, конечно… — поправляет он себя и добавляет: — Тогда надеюсь услышать ваш голос на следующем семинаре, и не раз. Сан не смотрит на него, и потому не знает точно, но ему кажется, что Пак снова мягко улыбается.