Вампирские песни II. Большая игра

Зачем же небо над нами не белее золы? И телефонные боги так упрямы и злы К тем, кто ловит удачу открытым ртом? А как иначе – ведь не знает никто. До чего бывает сладким Плен вечерней лихорадки! Фонарей цветных искры хлынут, Всё поднимут вверх дном. И горячею волною город улицу укроет, А потом опять краски смажутся – всё окажется сном. «Лихорадка»

— Вик... Алло! Я тебя теряю!.. Виктор!.. — полный отчаяния голосок упрямо звенит между помехами связи и наконец тонет в тоннах воды, обрушивающихся из свинцовых туч прямо вниз, на ненадёжное здание аэропорта Дэйтона-Бич, избранного площадкой для самой что ни на есть вакханалии стихии. Едва ли такого сюрприза ты ожидала. И точно не рассчитывала, что твой незадачливый кавалер застрянет в этот важный для тебя день в другом штате. Теперь же остаётся молиться каким угодно богам, чтобы ваше празднование завершилось без жертв и относительно благополучно. Чтобы с тобой ничего не случилось и ты меня простила. Рейс снова задерживается. И неудивительно. Пилоты – гражданские лётчики, а не камикадзе. Свет в зале аэропорта вновь тревожно мигает... А ведь я мог быть сейчас рядом с тобой. Послал бы для сбора данных и выяснения всех обстоятельств одного из подручных Артура. Или не одного. Или самого Артура (до которого сейчас тоже не дозвониться). Он предлагал. Да, дело неприятное. Уже второе убийство через обескровливание. Снова молодой, богатый бизнесмен, снова курортный город, снова президентский люкс дорогого отеля... И снова всё указывает на то, что перед смертью убитый в этом люксе был не один. Шампанское (впрочем, так и не открытое), фрукты, два фужера... Указывает, но не подтверждает. Ни свидетелей, ни записей с камер видеонаблюдения. И чуда не произошло. Как ни странно, оттого что на место преступления явился сам Князь, а не один из его подчинённых, мало что изменилось. Что-то, конечно, выяснить получилось, но этого ничтожно мало... Ладно, Виктор, будем честны, ты вознамерился убить сразу двух зайцев. Лично разобраться с неприятным делом и лично же подготовить приятную неожиданность, решив вживую осмотреть и наконец приобрести давно облюбованную виллу на одном из островов у Западного побережья Флориды (что ж, как раз это тебе удалось... интересно, что теперь от неё осталось). И по всем твоим расчётам, примерно в это время, да, именно сейчас, ты переносишь сражённую твоим подарком Мию через порог... В действительности же, именно сейчас ты четвёртый час ожидаешь вылета из аэропорта, грозящем с минуты на минуту перейти на аварийное освещение, превратясь в глубоководную станцию. Потому что ураган Антуан просто следует своему внезапно изменившемуся маршруту, не принимая во внимание стройные планы Князя Нового Света. А Мия... С львиной долей вероятности, в одном из клубов («Ну раз обстоятельства вынуждают тебя задержаться, я сумею организовать свой досуг, не беспокойся».). И вокруг неё... В который раз набираю твой номер. Но мне уже не позволено и жалких гудков. Просто выразительное молчание... В конце концов я должен полагаться на твоё благоразумие... Ещё раз повтори, Виктор. И повторю. И иронию нахожу неуместной. Ты едва ли пустишься во все тяжкие, не имея... А вот повод как раз есть. И наверняка обида. И конечно, подруга, всегда готовая поддержать. И ещё несколько десятков однокурсников... Да что может случиться? С тобой? Вопросы риторические. При том, что он (теперь уже точно он) где-то поблизости. Видео с камер фирмы, занимающейся доставкой цветов и подарков, оказалось несколько более информативным. — Итак, — зажмурившись и сжав пальцами переносицу, произносит мой друг после двадцатого (или более) просмотра, — с уверенностью можно сказать, что перед нами вампир. В том, что он использует гипноз, сомнений не остаётся. И это мужчина. Походка, телосложение, руки... — Руки... Руки. Запусти ещё раз, — я и сам не до конца понимаю, что хочу там найти, но отчего-то один момент меня держит. — С самого начала? — С наружной камеры. Где он подходит к двери и открывает... Да... Останови здесь... Теперь увеличь. Его кисть... Ещё... Достаточно. Тебе ничего не напоминает? — Чёрт, как я не заметил! — Артур выглядит по-настоящему огорчённым. — Следы от оспы. — Чёрной оспы. И он переболел до обращения. — Значит, ему не меньше ста лет, а скорее даже поболе будет... Опытный. Возможно, сильный... — Если такие следы остались на руке, лицо, вероятнее всего, тоже обезображено. Среди вампиров он должен быть весьма приметен. — София... — Да, пусть осторожно выяснит. Возможно, кто-то видел его, знает. Мне нужна любая информация. — Понял тебя. Что с Флоридой? Узнавал: на ближайший рейс пока есть билеты. Лететь самому или... — Полечу я. — Но... — У меня есть ещё одно дело во Флориде. Поясняю на случай, если ты посчитал моё решение актом недоверия. Кроме того, на тебя я оставляю Мию. Будь добр, присмотри за ней. Последний раз нам удалось поговорить, когда я уже прибыл в аэропорт и узнал, что все вылеты отменены. Впрочем, после дороги сюда, когда автомобиль подбрасывало порывами ветра, а видимость из-за дождя составляла не более пары десятков футов, неожиданностью это не стало. Разговор не вышел ни лёгким, ни приятным. Но я знал, что с тобой всё в порядке, я слышал тебя. Теперь же... Проходит ещё полтора часа. Наконец посадка на рейс объявлена. И ещё полтора часа я провожу в лихорадочном неведении. Меня мало волнует турбулентность и плохие погодные условия. Меня тревожит невозможность услышать твой голос. Флорида бросала мне в лицо, лила за ворот пригоршни ледяной воды. Нью-Йорк бомбардирует огнями неона, пропущенными вызовами и сообщениями. Я лечу, милая. Я почти лечу... В окнах свет не горит. Но разве им спрятать тебя? Ты здесь. Возможно, спишь. Но здесь. И я уже рядом, родная... Я уже... Закрыть дверь у меня не получается. Она захлопывается сама под тяжестью моего пригвождённого к ней тела. — Я тебя загрызу... — почти рычишь ты между жадными, болезненными поцелуями, которыми осыпаешь мои щёки, нос, подбородок, и так отчётливо пахнет от тебя... — Не смей морщиться! Это «Мартини», — пальцы, дрожа, как в лихорадке, сбрасывают на пол пиджак, беспомощно, незряче снуют по рубашке, обрывая пуговицы... — К чёрту! — вновь вцепляются, зарываются в мои волосы. — А что мне было делать здесь, когда ты там и телефон не отвечает? О чём думать? — Мия... — Молчи! — вновь поцелуи, короткие, отчаянные, злые. — Грёбаный Артур... Я скачала эту грёбаную программу... По глотку каждый раз, когда твой самолёт исчезал с монитора... Алкоголь, истерика... Разве? Наизнанку вывернутая боль. — Мия... — Молчи! — ощутимо прихватываешь зубами край нижней губы. — Не позвонил, когда прилетел... Бессердечный ты... — Я... — Ничего не хочу слышать! — прерывистые всхлипы. — Ничего! Ни извинений, ни объяснений, ни оправданий. Я чувствовать хочу... Что ты жив, что ты здесь... Просто знать... О чём, зачем я?.. Просто, Виктор. Так просто! Просто ответить на твой поцелуй, так же голодно, жадно, но безжалостно, глубоко и безотрывно, подчиняя необузданное, отчаянное своей воле, силе, не давая ни малейшей поблажки, не оставляя ни толики сомнения ни истерзанному разуму твоему, ни пылающему телу. — Сейчас, Вик, прошу... Не понимаю, слышу ли наяву, или в солёной горечи, что губами собираю с твоих щёк, губ, подбородка, в яростной покорности поднятого, припечатанного к стене тела, в отчаянье пальцев, истязающих ткань искалеченной рубашки, в ловушке твоих ног, плотно обвивающих мои бёдра, в пронзительно-безмолвной мольбе глаз. Пряжка ремня, молния, разнузданно-смелый обхват проникающих под бельё пальцев, сжатие, беглая, дразнящая ласка (прикусываю язык, сдерживая рвущийся наружу стон и ощущая во рту солоноватый, металлический привкус) – отрицание, невозможность любого промедления... — Ха? — удивлённый полустон: твои запястья оказываются в плену моей руки, плотно прижатые к стене у тебя над головой. Отвожу в сторону влажную тонкую полоску трусиков, вхожу одним уверенным, глубоким движением, вынуждая тебя простонать громче и выгнуться подо мной, сжав пальцы обездвиженных рук. — Виктор... Снова вторгаюсь в твой рот, совершая следующее движение, становясь ещё ближе. Ловлю в твоих глазах ошеломлённое понимание (ранка зажила, но привкус крови сохранился), и тут же, будто бы в задыхающейся спешке, ты неловко задеваешь языком клыки. Вкус твоей крови заставляет пальцы, ласкающие грудь под футболкой, рефлекторно схватить, смять, и тело – бесконтрольно совершить ещё толчок, и ещё, ещё, рвано, быстро, по-звериному дико, пока сквозь туман вырвавшейся из узды похоти не приходит осознание того, что я могу причинить тебе боль и, должно быть, делаю это сейчас. Но ты, словно почувствовав секундное замешательство, выдыхаешь на мои губы: — Продолжай... так. И в глазах твоих мука не боли, а вышедшего из берегов сладострастия. И отторжения нет: ты принимаешь меня таким, какой я... — Любимый... И я почти отпускаю себя, грубыми ласками сокрушая открытое мне, берущее моё тело. Терзая неистовыми, беспощадными поцелуями плечи, ключицы, шею, чуя под языком судорожно-сладко бьющуюся, пульсирующую жизнью венку, борясь с непреодолимым, приноравливаясь и разгоняясь под её неистовый, хаотичный, необузданный ритм. Пока твои ноги не прижимают меня предельно близко, и обжигающее покалывание в паху под сокрушительным натиском сокращающейся, объявшей меня плоти раскаляется добела, обращаясь в плавящую, сметающую, стирающую границы реальности волну...

***

— Дикость совершенная! Мы лежим на диване, вернее, я. Ты, с тихой, мечтательной улыбкой, – на мне. И улыбка эта никак не соотносится с теми жестокими метками, что я оставил на твоём теле. Регенерация твоя медленнее вампирской, и жалеющие поцелуи едва ли сотрут сизые следы от моих пальцев на тонких запястьях, расцветающие постыдно-фиолетовым с красноватыми подтёками пятна на шее, бегущие скрыться под ворот футболки, прячущей, убеждён, ссадины и синяки на остром пунктире позвоночника от излишне грубого контакта с поверхностью стены... — Почему ты не сказала мне? — Тише, Вик, — мурлычешь, касаясь моего лба, убирая упавшие на него растрёпанные волосы (и остаётся только закрыть глаза, млея под невесомыми, полными нежности ласками), — ты не сделал ничего против моей воли. Я хотела этого. Сегодня мне было нужно так. Поверь, мне почти не было больно. Мне было не так больно, как... — Мне жаль... — Я знаю. Знаю. Ощущаю, как пальчики обрисовывают скулы, губы, задерживаясь в уголках. — Красивый. Непостижимо. И так страшно... Вновь открываю веки, почувствовав, как на щёку упала капля влаги и тут же скатилась... — Милая моя, прошу тебя, ведь ничего не произошло... Ты смотришь не на меня, поворачивая руку и оглядывая идеальную кожу запястья. — Да, ты прав. Ничего... Нельзя, нельзя позволять... О таком и так. Живое сердце – больной дар, мой ангел. — Знаешь, пожалуй... нам обоим сейчас не помешает душ. — Душ? Хм... — и настроение мгновенно меняется на игриво-ироничное. — Намекаешь... — но шутка, очевидно, в духе Фолла так и остаётся неозвученной, и вновь что-то... — Душ... Подожди... Как я могла забыть? — отстраняешься и расстроенно трёшь виски, при этом щёки твои заливает краска. — Уилсон и Холл только что посмотрели увлекательное кино для взрослых... Улыбаясь, привстаю, вновь привлекая тебя к своей груди. — Я подозревал, что твоя эмпатия поистине безгранична, девочка моя. Но настолько радеть о целомудрии своей охраны, чей возраст, поверь, десятикратно перешагнул порог совершеннолетия... — Прекрати немедленно, Ван Арт, ты прекрасно понял, о чём я. — Прекрасно. Камеры отключены. Получаю несильный тычок в грудь и шипящее: — Негодяй! — Вампир. Так что насчёт душа? — Угу. Я первая. Не успеваю моргнуть, как ты оказываешься уже на половине дороги к ванной. Но сдаваться я не собираюсь, и у самой двери подхватываю тебя на руки. — Ты что творишь? — Выражаю несогласие. И предлагаю компромиссное решение, которое просто обязано тебя заинтересовать. — Вот как... Ну попробуй... И под негромкое хихиканье прикрываю за нами дверь ванной. Ночь продолжается. Но теперь всё будет по-другому...