Вампирские песни II. Большая игра

И ангелы голыми пятками Танцующие на свечах. «Танцующие на свечах»

Душ. Холодный душ. Развевающий чад нашей ночи (но не воспоминания о ней). Иллюзорное, авансовое спасение от грядущего, жаркого во всех смыслах, дня. Накануне Ксандр прибыл из Европы. Артур и София должны были начать подготовку замка к завтрашнему приёму, ожидая, что вскоре я к ним присоединюсь... Исключая шум воды, слышу голоса, твой и... в номере посторонний! Но от того, чтобы спешить тебе на помощь в одном полотенце, меня останавливают твоя спокойная, вежливая интонация и понимание, что мной же двадцать минут назад был заказан завтрак из ресторана, располагающегося на первом этаже. И действительно, выходя из ванной, я застаю тебя у стола, с интересом разглядывающей доставленные блюда. — Вик, ты снова... — Проявляю заботу. — Балуешь и поощряешь мою лень. В холодильнике вроде были какие-то продукты, а супермаркет в соседнем здании. Я могла бы... — Но зачем? Если ты можешь потратить своё время на более важное. — Мистер Боу дал мне учебный отпуск, защита проекта только через неделю... Правда, Вик, это лишнее. — Позволь мне самому определять меру необходимости собственных действий, милая, — прозвучало чуть более жёстко, чем я планировал. — Да. Конечно. Извини, — отводишь взгляд. — Пойми, — касаюсь пальцами бархатистой щёчки, медленно веду их к шее, погружаю в шёлк забранных в мягкую косу волос, и ты, прикрыв глаза, прижимаешься к моей ладони – задержать, продлить мимолётную ласку, — я всего лишь стремлюсь сделать твой быт со мной комфортным (не отнимай у меня эту маленькую, невинную радость), без всякого стороннего умысла, возможно, порой склонен к излишествам, но... — Я понимаю, — приникаешь к груди, обнимая меня за плечи. — Но самое необходимое в жизни с тобой – это ты. Самое важное. За остальное – спасибо. Когда-нибудь я привыкну, наверное... — Пожалуйста, — трогаю губами лоб. — Завтракай. Единственное, о чём я попрошу тебя, выбрать платье для завтрашнего вечера, чуть позже пришлю варианты. В остальном ты совершенно свободна. — Под конвоем... Ладно-ладно, не хмурься. Я же сказала, что согласна, хотя и правда не знаю, зачем. Ничего страшного не происходит... — Чтобы не произошло, Мия. — Я вот думаю... — выпускаешь меня из объятий, садясь на стул. — Сегодня погода такая классная! Утащу Тришу в парк... Или Макса... Даже не знаю, какой вариант предпочтительнее. Впрочем, от оборотня днём пользы будет больше, чем от приставленного мной сопровождения. — И конвой, конечно... Как я могла забыть? — Именно. Приятного аппетита и хорошего дня. И отмечу, выглядишь очаровательно! — Короткий лёгкий сарафанчик с крупными яркими цветами, кажется, из времён нашего знакомства, юная, свежая, как дыхание весны, прелестная... Чуть бледна: беспокойный и короткий сон полностью на моей совести. — Внимателен и безупречен, — улыбаешься, пряча смущение. — И тебе хорошего дня, милый. Береги себя. Пожалуйста!

***

К моему прибытию масштабы проделанной работы поистине близились к грандиозным. Были определены посты охраны по всему острову и замку, перекрыты все возможные способы проникновения в него, решён вопрос с видеонаблюдением. София занималась ответами на письменные поздравления, инструктировала обслуживающий персонал, распоряжалась украшением залов и зон отдыха. Мне оставалась лишь функция контроля, которую я осуществлял пока внутри замка, под защитой толщи каменных стен, инспектируя, сверяясь с планом здания, подозрительные и пока не осмотренные помещения (коих в неотреставрированном до конца архитектурном памятнике было в достатке) в компании своего друга. — Паром будет один. Уже проверяли. Завтра перепроверим. Приглашённых встречаем на посадке. Затем на острове. Нужно быть самоубийцей или безумцем, чтобы сунуться сюда. — Он придёт. — Мы будем готовы, Виктор. Звонок. Ты. — Да, милая. — Привет, платье выбрала. Отправила тебе понравившийся вариант. Конечно, я поняла по предложенному, какой цвет был бы предпочтительнее... Но... Не сочти меня суеверной, не хочу чёрный на вечер помолвки. И мои эмоции, чувства точно не будут отражены в этом цвете... — Хорошо, пусть тебя это не беспокоит. Выбор предназначен для того, чтобы выбирать, не находишь? — Нахожу, — слышу твою улыбку. — И стихи, Вик, прекрасны... Но почему с другого номера? — Стихи... Напомни, милая, о чём идёт речь. — Совершенно погряз в заботах? — Да. Совершенно... Прочитываю пришедшее сообщение – во рту пересыхает, воздух в гортани становится странно шершавым и мгновенно забивает грудь: «Твои черты, твой смех, твой взор Прекрасны, как пейзаж прекрасен, Когда невозмутимо ясен Весенний голубой простор... Ты в платье, сладостном для глаз; Оно такой живой раскраски, Что грезятся поэту сказки: Цветов невероятный пляс...» — Вик? — Да, милая. Действительно, стихи прекрасны... Солнце. Становлюсь непростительно рассеянным. Надеюсь, этот... жест не встревожил тебя? — Скорее, насторожил... Но раз мы всё выяснили... то (мне не нравятся эти паузы)... порадовал. Значит, тогда... до вечера? — Подожди! — Тише, Виктор. — Сегодня, пока меня не было, к тебе никто не приходил? — А должен был? Никто, Вик. Тоска. Я уже начала перестукиваться с Уилсоном и Холлом... Шучу. — Ты пообедала? Не пользовалась услугами доставки? — Я пообедала. У меня есть продукты и руки. Это абсолютно точно. — Я подумал о том, что курьер сегодня был весьма учтив и расторопен. Стоило бы поощрить подобные качества, и, возможно, в следующий раз иметь его в виду... — Ну-у... да... возможно... — Ты не помнишь, как он выглядел? — М-м-м... Лет двадцати, худой, невысокий, волосы светлые, крашеные, вроде бы забраны в хвостик, глаза... не помню... Как будто фоторобот преступника составляю... — Этого вполне достаточно. Ты... кхм... (нейтрально и буднично, Виктор) уже на прогулке? — Макс занят, — вздыхаешь, — Триша как всегда... Должна была позвонить полчаса назад... О, постой, звонит! — Милая, откликнись на мою просьбу. Останься в апартаментах ненадолго. По правде говоря, я уже собирался выезжать. Дождись меня. — То есть моя прогулка накрывается... — Я обязуюсь возместить твою потерю. — Все мои задумки и планы? — Да, — возможно, я пожалею о своей неосмотрительности. — Дождись. Я сейчас не в городе. Дорога займёт некоторое время. — Ну хорошо. Значит, китайский... Или поработаю над речью к защите проекта. — Спасибо. Убираю телефон под испытующим взглядом Артура. — Мие пришло сообщение от него, — сухо поясняю. — Проверим, но ничего не обещаю. — Это не всё, — кажется, моя мимика меня подводит. — Он видел её. Он разговаривал с ней. Утром. Практически в моём присутствии. Посмотри, — вновь достаю телефон, открываю сообщение, и пока Артур читает, недоумение на его лице проявляется всё отчётливее. — Отдать ему должное, слог неплох... — Это Бодлер, — бросаю мрачно (и стихотворение сложно назвать жизнеутверждающим). — Никогда не доверял французам. Решаю не напоминать другу о собственной родословной, вместо этого поясняя: — Мия была одета в летнее яркое платье с цветами. Он видел её. — Как такое возможно? — Это я и собираюсь выяснить. Справитесь? — Обижаешь. — Надеюсь на вас, Артур. Ночью вернусь. — Не переживай, к этому времени всё будет готово. Сможешь оценить. Номер проверим.

***

В зале ресторана меня встречает приветливая девушка, и я тут же прошу проводить меня к управляющему, где с лёгкостью выясняю, кто осуществлял доставку на имя Теренса Брауна. Управляющий с удивительной готовностью спешит рассыпаться в извинениях за некоего Коди Уиззли (определённо, ценный и ответственный сотрудник) и, когда я останавливаю его, объясняя, что не имею никаких претензий, а просто хотел бы с ним поговорить, с видимым облегчением отправляет за ним официанта (так просто? неужели?). Вскоре к нам подходит молодой человек, в точности соответствующий имеющемуся у меня описанию. — Коди Уиззли? — уточняю я. — Да. Мистер? — Браун. Я хотел с вами поговорить, Коди. Вы не могли бы, — обращаюсь к управляющему, — проводить нас туда, где бы мы никому не помешали? — Да, конечно. И мы покидаем зал, выходя к подсобным помещениям, дверь одного из которых и открывает управляющий: — Извините, здесь может быть тесно... — Всё прекрасно. Благодарю. Я не задержу надолго вашего сотрудника. И после того, как нас оставляют наедине, занимаю один из двух стульев, как по заказу, находящихся в этом крошечном помещении. Коди достаётся второй. — Есть вопросы по доставке? — юноша очевидно нервничает. — Есть вопросы, — уточняю я. — Кому была интересна информация о девушке из квартиры? — применяю гипноз, отдавая себе отчёт в том, что после стольких часов, проведённых под солнечным светом, Луна может меня подвести. — Не знаю, — неразборчиво бормочет Уиззли, и я давлю сильнее. — Я не знаю, кто он. Тип какой-то в спецодежде и маске медицинской одноразовой. Менял лампочки в коридоре. Увидел, куда я иду. Подозвал, дал двести баксов, попросил потом описать ему подробно девушку, которую я увижу. Вроде ничего такого... — Как он выглядел? Ничего странного в нём не было? — Он был в маске. Подкашливал всё время. И руки... Да, руки ледяные и все в шрамах, как от мелкой дроби. — Спасибо, вы достойно выполнили свою работу, Коди, — отпускаю гипноз, глядя на приходящего в себя, ничего не понимающего Уиззли. Здесь мне больше делать нечего.

***

— Привет, милый! — получаю скупой поцелуй в щёку и выразительный взгляд в сторону камеры. — Ты как раз вовремя. Я почти собралась, — киваешь на раздувшийся рюкзачок. — Осталось совсем немного, ты как раз успеешь переодеться. Так. За меня всё говорит поднятая бровь. — Нам нужно что-то менее формальное, — как само собой разумеющееся объясняешь ты, сама одетая в светло-голубые джинсы и футболку. Менее формальными оказываются только чёрные джинсы и... рубашка, чёрная, но из хлопка. Встреченный взглядом «это далеко не то, на что я рассчитывала», я всё же милостиво допущен на следующий этап. — В Проспект парк, — хитро улыбаешься ты, усаживаясь на пассажирское сидение. Да, я обещал. Что ж, я обещал.

***

Солнце уже садится, и редкие его лучи, просачиваясь сквозь густые кроны деревьев, не причиняют мне больших неудобств. Здесь довольно многолюдно, но и с этим обстоятельством я готов мириться, слушая, как ты беззаботно щебечешь о том, что узнала от Триши, скором концерте Барта в Нью-Йорке и практически подготовленной речи. Ничего не предвещает беды... Пока ты внезапно не останавливаешься у пункта проката велосипедов. Нет, конечно, ты не собираешься этого делать. Но карта, уверенно приложенная к паркомату, утверждает обратное. — Вик? Мне не нравится выражение твоего лица. Я собиралась на велопрогулку, — весьма своевременное уточнение. — Ведь ты... — Да, — выбираю велосипед, примерно соответствующий своим параметрам. — Последний раз мне доводилось эксплуатировать подобие данного транспорта лет сто назад, и замечу, никаких художественных преувеличений... — Да ну! Я обнаружила твоё слабое место? Знаешь, говорят, раз научившись кататься на велосипеде, и за всю жизнь разучиться невозможно. — Напомню, следует учитывать продолжительность жизни. — Ну пожалуйста... Давай хотя бы попробуем. Хочешь, я помогу? — Обрекаешь меня на публичный позор... — равновесие, координация, скорость – у вампиров это в крови, и если разучиться невозможно... Отважно отталкиваюсь, хотя перед глазами в деталях и красках картина весьма возможного поражения: тело Князя Нового Света на асфальтовой дорожке, и утверждением свершившегося поверх – этот проклятый двухколёсный... Прокручиваю педали, переднее колесо предательски виляет в сторону... Но выравнивается, и я... — Ты едешь, Вик! Едешь! — и к твоей радости присоединяются подбадривающие крики случайных болельщиков. Всё не так плохо. Парк тебе знаком, и мы движемся вполне безопасными маршрутами с ровным, практически без уклона, покрытием, что даёт мне возможность сравнительно быстро освоиться с поворотами, тормозами и переключением скоростей, и вскоре я ощущаю себя свободнее и даже начинаю получать удовольствие от нашей прогулки. Мы не спешим, останавливаясь порой у живописных заводей, каменистых скатов, небольших, но шумливо-гулких водопадов. И ты рассказываешь истории из студенческой жизни, когда вы часто бывали здесь. Тебе этого не хватает. Прошлого, человеческого, без тягот мистики и пророчеств (без меня). Но ты не хватаешь его жадно, одним глотком, а испиваешь медленно, чтобы прочувствовать, вспомнить вкус. Ты впускаешь в этот мир меня, открыто, доверчиво. И, если ты приглашаешь, я не останусь на пороге. Темнеет, на аллеях парка тускло загораются фонари. Мы едем почти вровень. Ты можешь не смотреть на меня, как сейчас, но мы дышим одним ветром, и он же треплет упрямо выбивающуюся из причёски прядь. И ты не смотришь. Просто в какой-то момент протягиваешь мне руку, и я беру её в свою. И становится так кристально чисто, ясно: мы преодолеем. Мы. Ты останавливаешься у дубовой рощицы, за которой скрывается огромная лужайка. И в это время она далеко не пустует. С заговорщицким видом достаёшь из рюкзака плед. Хорошо, сегодня мы играем по твоим правилам. Розовое закатное небо стремительно синеет, и я с удивлением узнаю в нём палитру выбранного тобой платья. Говорить не хочется. Хочется дышать. Запахом травы, сейчас, вечером, зазвучавшим особенно отчётливо свежими, острыми нотами. Запахом тебя, положившей голову мне на плечо. — Где-то наша звезда... — Ещё слишком рано, чтобы её увидеть. — Мы так и не дали ей имя, Вик. — Мы не опоздаем сделать это в нашей вечности. — Во мне сейчас столько всего, и столько нежностей вертится на языке, торопя и перебивая одна другую, что, наверное, я просто... И я нахожу твои губы... Или... Неважно. Важно всё, что есть на них: перебивающие друг друга нежности, вкус ветра, травы, звёздной пыли... — Кх-кх, — прерывает нас сухое покашливание и беспардонно слепящий свет фонарика. — Молодые люди, напоминаю, что здесь общественное место и можно запросто схлопотать штраф, а то и... В округе полно мотелей. — Простите нас, сэр, — я бы всем видом демонстрировал искреннее раскаяние, если бы не этот треклятый фонарик, — подобного больше не повторится. Ты бесшумно хихикаешь мне в плечо, но работник парка наконец опускает фонарик и удаляется, бормоча под нос что-то о современных нравах нынешнего поколения. — Похоже, это знак, — значительно произношу я. — Что нам стоит поискать мотель поблизости? — Что нам стоит возвращаться. Тебе нужно как следует выспаться. Завтра нас ожидает беспокойная ночь. В ответ я слышу лишь разочарованное фырканье.

***

Ты возвращаешься из ванной и замираешь на пороге, едва не роняя из рук полотенце, которым вытирала волосы. Несколько зажжённых свечей и дымящиеся ароматические палочки порождают неверные ассоциации. — Я не изменяю сказанному мною. Ароматы сандала и розы успокаивают и прогоняют бессонницу. А свечи... Помнишь, ты просила меня, чтобы я сыграл тебе? Достаю гитару под тихо удивлённое: — Виктор... — Ложись. Закрывай глазки. Я сыграю. Послушно ложишься, но глаз не закрываешь. Они с внимательной нежностью следят мои руки, пальцы, скользящие по грифу, перебирающие струны. Я играю старинные романсы французских шансонье, кансоны, музыку другой, ушедшей эпохи, то, чего нет... И ты, затихнув, слушаешь, и только блики свечей исполняют свой странный танец в сокровенной глубине тёмных зрачков. Наконец веки твои смыкаются. И ты, зевая, шепчешь: — Спасибо, я знаю, ты старался. Гитара замолкает, и я не нахожу ничего лучше, чем переспросить: — Старался? — Да. Я поняла, что не ты послал мне стихи. — Когда? — Сразу. Ты старался меня отвлечь... Всё равно это был чудесный вечер, Вик. Сыграй ещё... И я играю... И мне кажется, что над колеблющимся пламенем свечей всё кружатся и кружатся хрупкие, прозрачные силуэты, осторожно, словно опасаясь быть ужаленными огнём, породившим их. Ты засыпаешь. Я задуваю свечи.