Вампирские песни II. Большая игра

А смоется грим, тогда уж держись! Работай, скрипи, крутись, механизм. Где искры, где тьма? Где небо, где низ? Не думай – скрипи, крутись, механизм. А всё, что вокруг, так похоже на жизнь... Скрипи же, скрипи, крутись, механизм, Крутись, механизм, Крутись, механизм… «И смоется грим»

Чёрная дыра экрана. Шумное дыхание волка. Слишком шумное. Частое. Тревожное зеленоватое свечение. В котором грязными размытыми пятнами постепенно проступает картинка... — Срань! Тварь ублюдочная! — не выдержав, оборотень срывается с места, уходит к дальней стене. Он говорит ещё что-то. Говорит и Артур, вроде бы о том, что они пытаются отследить и... В тусклом, неровном свете я вижу странно подвешенное верёвочными петлями к крестовой раме тело, поставленное на цыпочки с разведёнными ногами в совершенно нефизиологичной позе, напоминающей витрувианского человека. Сходство усиливает кольцо, обводящее крест и, судя по красной метке на нём, вращающееся. Всё совершенство форм и гармония линий отравлены, выедены неестественностью положения тела, неживой его неподвижностью, кукольной беспомощностью. Оно никак не может быть тобой. Нет. И лишь глаза... О, милая!.. Сознание и зрение бесстрастно выхватывают и фиксируют детали: запёкшуюся кровь на скуле, подбородке, сухих, бледных губах, безжалостно разорванных кляпом, отчаянное бешенство, ужас беспомощности в расширившихся зрачках – и, словно чужое, чистое, нетронутое тело в белоснежном белье, разучившееся жить, действовать, сопротивляться, послушно приставленное к твоему лицу. Металлические обода вокруг шеи, щиколоток, запястий. Неоднородные. Как будто составленные из отдельных пластин. Широкие. Ты могла бы... — Увы, без софитов, Князь, — голос, глухой, бесцветный, механический, звучит как будто со стороны, лицо в кадре не появляется. — Простим мне эту оплошность. Как видишь, в остальном я преуспел. В действительности, представление ещё не началось. Мы ждали тебя. Теперь же... Ап! — слышится звон металла: падает пластина, в которую упирались твои пятки и, мгновенно лишённая равновесия, в стремлении его вернуть, ты машинально взмахиваешь левой рукой (насколько петля позволяет), скрежет – обод вокруг левого запястья зримо уменьшается в размерах. Тело испуганно сжимается и вновь замирает. — Теперь всё пришло в движение и стало более занятным, не правда ли? Прежде чем перейти к тому, ради чего мы здесь собрались, поясню принцип действия механизма. Почему она не пытается освободиться. Понятливая девочка, всё схватывает на лету. Тебе, к сожалению, не видно, но всё ещё есть шанс убедиться лично, металлические манжеты оснащены множеством тонких треугольных напильников и датчиками движения. Сила их сжатия и острота достаточна для перерезания, например, костей... При попытке действия, положим, выпутаться из петли или размять затёкшую конечность, манжет сжимается, грозя той самой конечности лишить, возможно, не сразу. Обрати внимание, Князь, у неё в ногах небольшая коробочка. Я озабочусь тем, чтобы вернуть тебе кольцо. Да, на первый взгляд, она великовата, но, поверь, идеально вместит кисть твоей невесты. (Мелкие щепки раскрошенной столешницы иглами врезаются под ногти, возвращая в реальность, осознанность.) И судя по всему, этот подарок от меня ты примешь первым. Да, стоять вот так изогнувшись, совсем неудобно. Дело в том, что за спиной у неё два заточенных крюка. Именно, ты всё правильно понимаешь: на такие подвешивают туши. Одно неверное движение – и они войдут аккурат под лопатки. Неприятно, согласен со мной? Длительность всего нашего мероприятия, несомненно, будет зависеть от стойкости твоей невесты. Регенерация, уверен, так же добавит нам несколько незабываемых минут. Впрочем, финал предрешён. Видишь метку на большом кольце? Она движется со скоростью секундной стрелки. Тик-так, тик-так, Князь... И как только полный круг пройден – вот... (Металлический щелчок) Диаметр всех манжет сокращается на одну двенадцатую дюйма. Незначительно, согласен. Я снова даю тебе шанс. Тик-так, тик-так... Но всё это прелюдия... — Как ты спокойно смотреть-то можешь? — Фолл загнанным зверем мечется между углами кабинета. — На кой чёрт мы всё ещё здесь? Искать его надо, сволочь дохлую... — А мы, по-твоему, чем занимаемся? — Артур врывается в кабинет, оставаясь на пороге (странно, я даже не заметил, когда он вышел). — Попался, Виктор. Он наш. Автомобиль засекли камеры в Бауэри. Остановился у заброшенных грузовых контейнеров рядом с эстакадой. Здесь недалеко. Движение ночью не такое плотное – домчим мигом. Все решения принимаются на бегу (пока мне собираются провести экскурс в историю). Фолл едет на своём автомобиле, Артур – за рулём моего: я должен видеть, что с тобой происходит, я должен... Более никого не берём: риск его спугнуть и привлечь ненужное внимание. — ...Итак, конец девятнадцатого столетия, сердце старого Брюсселя... Здесь начнётся наша с тобой история, Князь. У сиротского приюта в одном из мрачных двухэтажных зданий, освещённых газовыми фонарями и бросающих тень на одевающуюся в ар-нуво улицу де Турин... Вспоминаешь. Возможно, история сохранила имя совсем не того Виктора . Ведь именно ты был его идейным вдохновителем и главным меценатом. Именно ты сводил его с нужными людьми, ты давал рекомендации... ты разительно отличался от всех в той чинной, пёстро-серой процессии, которую мы наблюдали в течение нескольких дней на вечерних прогулках. Тогда я запомнил твоё имя, слишком часто оно звучало в разговорах воспитателей. Просто запомнил. Позже я узнал, для чего вы были там и почему с такой обречённой ненавистью произносилось твоё имя. Здание приюта вскоре снесли. Было ли тебе дело до судеб тех, чьим домом оно являлось? Знал ли ты вообще о том, что... Едва ли. Тебе едва ли было интересно. Что тебе до жизней брата и сестры, которые с тех пор двенадцать лет не видели друг друга? У меня отняли ту, которая заменила мне отца и мать, ту, что делилась последним куском хлеба, ту, что сутками выхаживала меня от чёрной оспы, не отходя от койки, когда я умирал в лихорадке, и только она... Тебе не было дела, как и всем вам. Не было... Теперь ты понимаешь? Да, я начинал понимать. Как и то, что, каждая мышца твоего тела выдерживала сейчас непосильное, статичное напряжение. Я видел побелевшее лицо, зажмуренные глаза, сведённые брови, испарину, проступившую на коже... — Но каждый из них поплатился. Каждый. Знаешь, как умерла дочь Орта, в которой он души не чаял?.. Впрочем, это его. Мы сейчас говорим о тебе, Князь. Ты остался один. Не просто так. Всё время, все возможности, которыми я обладал тогда, я положил на то, чтобы её найти, молясь о том, чтобы её судьба сложилась легче моей... И я нашёл её. В одном из борделей Парижа. Манон... Ты помнишь Манон, Князь. Взмах кожаной плети. Страх, боль и желание в глазах, почти по-детски доверчивых. Мольба... Красная метка торопит секунды. Тик-так, тик-так... Щелчок... Мышцы судорожно вздрагивают. Капли пота сбегают с висков к подбородку, вместе с розоватой слюной срываясь вниз. Не издаешь ни звука. Выдержи, милая... Я приду, приду... — Ещё немного, Виктор, она выдержит, мы успеем. — Поторопись, Князь, — издевательски вторит моему другу механический голос. — Боюсь, я переоценил силы твоей невесты. — Не слушай, Виктор, — сквозь зубы цедит друг, на предельной скорости ведя автомобиль, и Фолл от нас не отстаёт. — Этого он и добивается. Фраза, брошенная Артуром в попытке поддержки, действует на меня, словно мощный электрический разряд, заставив буквально подскочить на месте... И начать наконец анализировать, думать... — Так чего он добивается? — Выбить у тебя почву из-под ног... — недоумённо отвечает друг. — Увидеть меня слабым, утвердить свою правоту, всесильность, покарать, заставить меня испытывать боль. Меня, Артур. Ему нужен я. Ему нужно видеть результат своего труда. Зачем, тщательно скрываясь всё это время, он так глупо подставился сейчас? — Спешил? — Для него это игра. Ему нужно победить любой ценой. А победит он лишь в том случае, если добьётся своей цели. Он жертвует менее важным... Останови машину. — Виктор! — Останови. Обиженно взвизгнув тормозами, наш автомобиль съезжает на обочину. Фолл останавливается впереди. Артур смотрит на меня, как на безумца, пока я открываю карту и что-то ищу... — Вот. — Что это? — Здание брошенного завода по производству асбестовых плит. — Ты... с ума сошёл, Виктор. Нам нельзя терять время. — Полицейский остановил его именно в этом направлении, вспомни. Ты сказал, контейнеры... — Удобно. Рядом эстакада, постоянный шум, никто не заподозрит... — То помещение, где находится Мия, мало напоминает контейнер... На верёвках были обнаружены волокна асбеста... В трансляции мы слышим только его голос. Возможно, есть помощник, но... Он сам не с ней. — Виктор... — Поезжай вместе с Фоллом, — наблюдая, как озадаченный и хмурый оборотень приближается к нам. — Вызови в подмогу Уилсона и Холла. Я должен спасти Мию. — Виктор... — Время, Артур. Едва дождавшись, пока, сердито цокнув, он покинет автомобиль, занимаю водительское сидение и, выбрав самый короткий (далеко, всё же чудовищно далеко) маршрут, выезжаю на встречную полосу... Мчу. Считаю секунды, мили... Теперь я не смотрю на экран. Только слушаю голос. — ...Ведь это был ты, Князь. Я сразу тебя узнал. Прошло двенадцать лет, а ты ничуть не изменился. Это потом я понял, почему. Потом я понял. Постоянный клиент с особыми предпочтениями. После твоего ухода её нашли связанной, иссечённой плетью и задушенной её же чулком. Вскрик, полный боли, скрип, скрежет, стон... Девочка моя, прости! Лихорадочно разворачиваю видео на весь экран, попутно следя за дорогой. Стрелка на спидометре достигает максимума. С левого запястья к локтю тонкой чёрной змейкой бежит кровь. Не успеваю. Двигатель отчаянно ревёт, заглушая ненавистный голос... — Знаешь, каково было настоящее имя моей сестры? Я скажу. Её звали Эмилия . Ничего не напоминает, Князь? Вот мы и вернулись... Дальше... Дальше многое было... Обращение... С тех пор я не терял тебя из виду. Я стал твоей тенью. Я шёл по твоим следам и становился сильнее... Вот она, долгожданная полоса леса, ещё немного. Прошу, милая, ещё... Сквозь безэмоциональный поток прорываются рычащие стоны... — ...А помнишь, после битвы за рекой Диль ты протянул флягу с водой чумазому адъютанту... Съезд на поросшую бурьяном дорогу, ведущую к зданию завода. И здесь спорткар явно проигрывает внедорожнику Фолла. Бросаю машину... На одном дыхании преодолеваю расстояние до закрытых на амбарный замок ворот высокого забора. Решаю, что лучшим способом будет... Цепляясь за металлическую сетку, карабкаюсь вверх и легко приземляюсь уже по другую сторону... — Сначала я думал сразиться с тобой один на один. Я готовился к этому. Но потом, наблюдая за тем, как они мучаются, теряя самое дорогое, я понял, что смерть, даже самая жестокая, станет слишком лёгким наказанием для тебя. Когда ты убил Князя Нидерландов и все прочили титул тебе, я готовился выйти из тени. Но признаюсь, ты удивил меня, оставив то, к чему так долго стремился, и покинув Европу... Дальше я наблюдал... Ты вёл на редкость скучную жизнь... Стоны переходят в тонкий, непрекращающийся вой... Где же, где? Обегаю главное здание, предельно сконцентрировавшись на слухе, но в одном из крошечных окон первого этажа, скрытом за решёткой, замечаю слабый свет... — ...И вот ты убиваешь Вуда и занимаешь его место. Моё время пришло... С третьего раза ржавые крепления поддаются... — ...как я ошибался. Попытки не удались, но я даже рад. Твой братец под гипнозом выложил всё. Разбиваю локтем стекло, протискиваюсь внутрь, стараясь не замечать, что оставшиеся в раме осколки рвут не только шёлк рубашки... — Теперь я понял, почему ты оставил Нидерланды. Теперь я знал, чем ты дорожишь... (Грохот) Что?! — первая эмоция (и надеюсь, последняя). — Где Князь? — Князь запаздывает, — голос Фолла обращается в звериный рык. — Мы за него, паскудина полудохлая... Прикрывай свой кинотеатр!.. Коридор, твой крик, до одури бьющий в голову запах твоей крови... Я не... Успел. Смотришь помутневшими глазами... Тонко взвизгивая... Из последних сил, на грани... Но ты... цела. Я успел! — Милая моя, сейчас, сейчас всё закончится. Осматривая адское приспособление в попытке отключить, остановить, только сейчас чую и замечаю жмущегося под стол человека... Снося на лету штатив с проклятой камерой, бросаюсь к нему, поднимая за шкирку грязно одетого, дурно пахнущего представителя, по-видимому, мужского пола с опухшим, испитым лицом... — Я ни при чём, мистер... Я сторож, всего лишь сторож... Это он... Пригрозил убить, пообещал денег... — Отключай, — цежу, прерывая его жалкое блеяние. — Нельзя. Его нельзя отключить. — Что ты несёшь? — В смысле можно... Но тогда сразу все... капканы сложатся... И тогда... Дьявол! Я слишком рано обнадёжил тебя, родная, но... Взгляд сканирует пустое, грязное пространство... Метка вновь проходит круг – и щелчок заглушается сипящим, безудержным криком (но ещё громче и оглушительнее для меня хруст кости запястья, в которую входят лезвия напильников... и движутся уже в ней...). Кровавая пелена перед глазами мешает мыслить рационально. Кровь. Твоя кровь. Арматура в углу... Ржавый гвоздь... Решайся, Виктор... Ещё один круг она не вынесет, сознание не вынесет... — Вставай, — швыряю на пол жалкое подобие человека. Подбираю, сгибаю арматуру наподобие распорки, понимая, что старый, изъеденный коррозией металл может не выдержать... Протягиваю своему недобровольному помощнику. — К правой руке. На счёт «три» быстро вставляешь распорку в манжет. Всё ясно? Метка приближается к завершению круга. — Да... — Крепись, милая, доверься... Один, два, три! Арматура угрожающе скрежещет под зубьями манжета. Гвоздь, воткнутый между пластинами левого «капкана», служит не более мгновения, но его мне хватает, чтобы немыслимым рывком освободить твою искалеченную руку. Куски дьявольской челюсти с лязгом падают на пол, и я отталкиваю сторожа, хватаясь за концы арматуры ровно в тот момент, когда она со звоном лопается. Накрест, как будто двумя рычагами, со скрипом раздвигаю манжет, отчаянно заговаривая крошащийся металл... Второй есть... — Умница, родная моя, ещё немного. Немного твоего упрямства... И сквозь муть безрассудной боли я нахожу в твоих глазах понимание. Каждый твой выдох сопровождается сиплым стоном, и я понимаю, что и твоему упрямству не сдюжить. Метка проходит круг. Щелчок. Осматриваю оставшиеся «капканы». Крюки за спиной чертят вновь и вновь по едва заживающим рубцам, у той самой родинки... Самый массивный (и пока самый широкий) на шее: ублюдок не собирался завершить быстро... На лодыжках иглы подошли угрожающе близко, но пока достаточно для... Словно читая мой взгляд, сторож медленно пятится в сторону выхода. — Нет. Вернись, — легко останавливаю я. — Ты ещё не выполнил свою задачу. Поможешь мне – сохраню твою никчёмную жизнь. — Жизнь, — невнятно повторяет он. — На счёт «три» ты проденешь руки в «капкан» на правой ноге, — в бесцветных, окружённых желтоватыми белками с сетью красных сосудов, глазах мелькает ужас – давлю. — Проденешь. Сам беру куски арматуры, отдавая себе отчёт в том, что эти челюсти крепче. Но если... Я успею перехватить. Руками. Расчёт на скорость. — Один, два, три! Дикий, нечеловеческий вопль, от которого закладывает уши. Быстрый сильный рывок. И расчёт оправдывается. Наполовину. Невыломанная часть успевает вонзиться в кожу, прежде чем я, изрезав пальцы, выворачиваю её и отбрасываю прочь. Скрежет, щелчок. Ты дёрнулась, и манжет на шее сработал мгновенно, не оставляя иного способа, кроме как... Но я подумаю об этом позже. А пока... — Молчи, — бросаю я «помощнику», обе руки которого насквозь прошиты расширяющимися к основанию иглами, и сейчас он ревёт, не смолкая, как смертельно раненное животное, перемежая рёв отборной бранью... И наступает тишина. И в этой тишине, нарушаемой лишь хриплым, неровным твоим дыханием, остатками арматуры я разламываю манжет, оставляя пластины в руках бессознательного тела, которое я отодвигаю в сторону, чтобы не мешало... Плохо, плохо, родная моя... Раны почти не регенерируют. Ты то и дело прикрываешь глаза, борясь с подступающим обмороком, но сдаёшься... Я возненавижу себя за то, что сделал это, если не справлюсь... Но ты уже не справляешься, и иного выхода нет. — Просто верь мне, верь мне, милая, — шепчу, не зная, слышишь ли (но знаю, что иглы должны войти у самого основания ладоней: так шансов больше...), — всё пройдёт, всё будет хорошо... Один, два, три! Накрест вталкиваю ладони в кольцо... Глухо рычу, до скрежета сжимая зубы: иглы рвут жилы, проходя сквозь хрящи, кости... Вспышка боли оглушает, но я заставляю... свой разум... быть... Насаживаю ладони сильнее, справляясь с отупляющей судорогой, сводящей мышцы до самых плеч, я раздвигаю челюсти «капкана»... до упора... И тело твоё безвольно повисает... С характерным похрустыванием и чавканьем рёбрами ладоней вынимаю пластины, как будто не из своего тела, не оценивая пока причинённый ущерб (пальцев на правой руке я не чувствую: очевидно, задет какой-то нерв, но регенерация должна справиться). Сквозь туманящее рассудок горение рук (скручивая, врезаясь, разрывая), я смотрю сквозь. На самое важное. Снимаю с крюков хрупкое, безжизненное тело, убираю пропитанный кровью кляп, и зияющие раны под лопатками как больная память вырванных крыльев... Ангел мой... Уже в конце коридора меня останавливает всхлипывающее: — Мистер!.. Вы обещали... — Сохранить тебе жизнь. И бережно прижимая тебя к груди, так, чтобы слышать непрочный, едва различимый, но живой трепет сердца, больше не оборачиваюсь. Звяканье пластин по бетонному полу и крики «Мистер, мистер, вашу мать!..» вскоре затихают. У ворот, когда я укладываю тебя на траву, чтобы сбить замок, ты с болезненным вскриком вдруг приходишь в себя, в ужасе распахивая веки. — Тише, ангел мой, тише, — ловлю ладонями твоё лицо, оставляя на нём кровавые отметины, — ты устала, ты очень устала и хочешь спать. Спи, милая... — провожу всё ещё бесчувственными пальцами над вновь сомкнувшимися, вздрагивающими веками. — Спи... В машине набираю номер Ноэля, коротко объяснив ситуацию. Отец обещает через несколько минут сбросить координаты ближайшей к нам больницы, где можно провести обследование, чтобы убедиться в отсутствии повреждений костей и внутренних органов и в том, что регенерация протекает нормально. Разговор приходится оборвать на полуслове: входящий от Артура. — Слушаю. — Как Мия? — Она... выдержала, Артур. — Тут Фолл интересуется: все его фрагменты в скверике прикопать или на память пожелаешь... И глядя на тебя, обнажённую, окровавленную, рвано вздыхающую на соседнем сиденье, нервно вздрагивающие губы, мучительно застывшую морщинку над переносицей... начинающую слабо регенерировать рану на левом запястье, запрокидываю голову на спинку, прикрывая веки. — Прикопайте, Артур. Поглубже.