Вампирские песни II. Большая игра

И снова, и снова, послушай, Мы дышим большими глотками, Мы сломанные игрушки В руках великана, В руках великана... «В руках великана»

Два часа назад ты проснулась. И я... Впрочем, начать следовало бы с иного. Восемь часов назад мы вернулись домой. Именно домой. Я привёз тебя беспробудно спящую. Странно ли это, учитывая, что пришлось тебе пережить... В больнице твоё заторможенное, полусонное состояние вызвало обоснованное беспокойство врача, посвящённого в тайну нашего существования. Однако обследование подтвердило, что регенерация медленнее, чем обыкновенно, но успешно справляется с полученными травмами. Вероятнее всего, причиной оказался применённый к тебе гипноз. Потрясённая и ослабленная, ты оказалась восприимчивой сверх меры, а я недостаточно контролировал силу воздействия. Даже в ванной, когда я смывал с твоего тела запёкшуюся кровь (мёртвую, почти лишённую твоего запаха, но твою...) и вода превратилась в мутную, красно-бурую жижу, ты едва открыла веки, невнятно и сбивчиво отмахнулась: «Пусти меня, пожалуйста... Не надо... Я так устала, Виктор...» И вновь погрузилась в сон. Я не стал прерывать гипнотическое забытье. Тебе действительно требовался отдых, и я рассчитывал (надеялся), что сон отвлечёт от боли. Укладывая тебя в постель, с ощутимым облегчением отметил: мелкие повреждения бесследно регенерировали, остались розоватые шрамы под лопатками и на левом запястье – подобие чудовищного браслета, беспощадно выгрызенного металлом по твоей плоти. И до дурноты говорящим гарнитуром к нему – след от кольца с пятнами крови, снятого во время купания... но всё же возвращённого тебе. «На что ты её обрекаешь?» Я не уехал. Конечно, оставались вопросы, которые требовали немедленного решения, но сейчас я должен быть именно здесь, потому что ты, потому что здесь решалось главное... всё. Если бы вместе с отправленной в мусорный контейнер одеждой можно было избавиться... Но жалящим кожу струям с грязью и кровью не снять, не вытравить липкую, едкую черноту... Не заглушить голос волка, с которым мы едва не сцепились снова в коридоре больницы. — Не довелось ещё поздравить тебя, Ван Арт. С помолвкой, — Фолл зубами затянул узел на бинте, которым перевязал раненое предплечье. — И скольким полудохлым психам за свою жизнь ты успел насолить? Многие решат лично познакомиться с невестой? — Я поднял глаза: волк смотрел исподлобья, и голос его напоминал глухое рокотание. — Удобная вещь эта регенерация, есть шанс, что до свадьбы заживёт. А дальше... Темнота, кровавая пелена перед глазами... И голос Ноэля, вынудивший меня отпустить прижатого к стене, хрипящего оборотня. Я не помнил, как... — Надеюсь, ты понимаешь, на что обрекаешь её, — откашливаясь, прохрипел Фолл. — Она совсем ещё девчонка, Ван Арт. Разве она заслужила всё это? И я понимал. Волк лишь озвучил то, что давно сидело в подкорке сознания, что я не находил смелости и желания облекать в слова. И он был прав. Сколько жадных, чёрных нитей тянется следом, сторожит мой шаг, только выжидая момента... Соединив наши судьбы, я поставлю под удар тебя. Уже поставил. Волк прав. Я не помню, когда испытывал подобное. До встречи с тобой. Но теперь мне подлинно страшно. Как на том проклятом стадионе. Снова. Я мог тебя потерять. Я был в шаге... И он ждал меня. Он был уверен. Артур рассказал о том, какой вычурной нелепостью выглядел огромный, во всю стену, экран в грузовом контейнере. И о его неистовом разочаровании, когда пришли они... Не кто-то другой, именно я должен был занять место в первом ряду. Да, я бы убил его. Но перед смертью он бы увидел. И завершил свою игру. Победителем. Одна ошибка, один неверный шаг... Ценой грехов моего прошлого, его разменной монетой должна была стать ты. Немыслимо. И речь шла не о тех грехах, что я сознательным, кровавым грузом волочил за собой... Я не имел представления, что забытый мною эпизод тех окаянных лет получит подобное продолжение. И ты узнаешь всё. Не от меня. Впрочем... Отвратительно полагаться на это, но за пытками, которым ты подверглась, твоё сознание могло не воспринять услышанное... Нет. Два часа назад ты проснулась. Я чутко следил момент твоего пробуждения, чтобы встретить, увидеть, убедиться... И, предупредительно постучав в дверь, получить в ответ смазанное: — Я... Со мной всё в порядке, Виктор. Дай мне немного времени. Прошу. Ты всё же слышала. Ты слышала. Уверен, ещё есть шанс объяснить, как всё происходило для меня. Но и моя версия не делала мне чести и не снимала ответственности. Да и вправе ли был я этим шансом воспользоваться? Два часа. Я возвращался к спальне дважды, слушая тишину (я ощущал тебя, но не чувствовал... день или...), а затем шаги и шорохи. И вновь тишина. Шаги, звук выдвигаемых ящиков... Ты... собирала вещи. И я... Не переступаю порога. Тронув ручку двери, заставляю себя отступить. Невнятные шорохи и скрипы вдруг оглушают невыносимо. И не смолкают, не становятся тише, когда я (постыдно бегу) укрываюсь в студии – стереть, перекричать, переигра... Нет. Вновь Якоби. Едва теплящейся, мерцающей, нежной грустью звучат первые ноты, размывая, уводя в обманчивое очарование... Но я слышу. Всё равно. И мизинец правой руки упорно и мучительно не попадает в неуловимую долю такта («Мелкая моторика постепенно восстановится, Виктор...» Ты прав, отец... Ты был прав...). Но и прихрамывая, музыка льётся, набирает силу, пальцы не спрашивая взлетают над клавишами... («Нежная, влекущая, мягкая...») Устремляется ввысь («А ещё сильная и глубокая... Ты как она...») По коридору разносится дробный перестук каблучков и визгливое дребезжание неисправного колёсика чемодана (однажды ты уже собирала вещи, ты уходила, но ведь теперь мы оба иные, Мия, мы... и всё тот же отвратительный, скрежещущий звук...) Но это моя ночь. И её мрак не тронет тебя больше. («Возможно, Луна, посланная осветить мою ночь... А возможно...») Я смогу, я должен. Я прощаюсь с тобой... Раздражённо вереща, чемодан выстукивает ступени лестницы. Один, два, три... (Тогда не было больно так, Мия...) Я прощаюсь с тобой, милая, слышишь?.. Пальцы захлёбываясь не справляются с неумолимым крещендо. Фальшивишь, Виктор, ты безбожно фальшивишь!.. Грохот... твой испуганный всхлип... Довольно! Выбегаю к лестнице. Хаотично устланной твоими вещами. И внизу, неуклюже, бесполезным нутром вывернутый чемодан. И ты, сидя на одной из ступеней, хихикаешь, прикрыв рот согнутыми пальцами. Неправильно. Всё это совершенно неправильно... Я приближаюсь, и тихое хихиканье сменяется заливистым смехом. И смех неправильный, ломаный, больной... — Мия... Растерянно разводишь руками, не переставая хохотать. — Вот и всё, ха-ха-ха!.. Всё, видишь?.. Ха-ха-ха! Вся моя... Истерика. Это истерика. Крушит твой щит. — Милая моя... — осторожно беру под локоть, пытаясь поднять. Судорожно поправляешь упавший с плеча ремень сумки и вцепляешься в него, уходя от моего прикосновения, умолкая... Лишь губы и тело твои беспорядочно вздрагивают. Но скрыться вновь не выходит. Упрямо, почти зло мотаешь головой, не глядя на меня: — Нет, нет... Я должна! Я... Ты говорил... Я всегда могу уйти... — Нет. Произношу прежде, чем успеваю подумать, взвесить... — Что? — наконец поднимаешь покрасневшие сухие глаза. — Это была... ошибка. — (Что я творю?) — Я не готов... тебя отпустить. — Нет... — звучит отчаянным шёпотом, из последних сил попыткой. — Ты не можешь... — И ты права. Не могу. Я жалок сам себе, но неважно. Важно то, что я признал. А значит... — Я... — отворачиваешься, пряча лицо ладонями. — Милая, прошу тебя... Вновь пробую тебя поднять, и ты сдаёшься, порывисто слушаясь моей руки, и ремешок сумки соскальзывает окончательно... Утыкаешься мне в грудь, стискивая рубашку: — И я не могу... — слышу я сквозь всхлипы. — И этот чёртов чемодан... — Я понимаю. То, что ты услышала... — Как ломаются твои кости... Ведь я знала, что ты придёшь... Любой ценой... Но не так... Не должно быть... Невозможно... А потом, если... То буду видеть, как ты... Ты из-за меня... Но и теперь... Только хуже сделала... Прости! Прости меня, Вик! Кажется, я перестаю понимать... Или наоборот, начинаю. — Так ты ушла не из-за того, что он рассказал? — Что?.. — непонимающе вскидываешь голову. — Я... кажется, испортила ещё одну... твою рубашку... Нет, конечно... Ни секунды я не верила в этот... бред. Он же чокнутый, да? Сумасшедший?.. Ведь ты же не мог... Сглатываю, отводя взгляд. — Виктор?.. Ты же... не мог? — Я должен тебе рассказать. Но... Но ты скользишь из моих рук, бессильно оседая на прежнюю ступеньку. — Кажется, меня ноги не держат, — тихо произносишь ты, и бледные губы едва шевелятся. — Милая... — наклоняюсь, чтобы перенести тебя на диван. — Нет. Нет... — ловишь мою руку, останавливая. — Ты должен рассказать. — Позже. Ты... — Я в порядке. Я могу слушать. — Мия... — Мне не понравится то, что я услышу, это я уже поняла, — нервная улыбка исказила побелевшие губы и погасла. — Я готова, Виктор. Пожалуйста... Мне нужно знать. — Да. Поддёргивая штанины, опускаюсь рядом. Некоторое время молчу. Ты не торопишь. Ты не смотришь на меня. Решаю начать... С начала. — Вполне возможно, я действительно причастен к сносу здания приюта. Я был знаком с Орта и его идеями. Они казались мне интересными. В то время я увлёкся зодчеством. Новые архитектурные формы, смелые решения, совершенно меняющие облик города. И этот квартал в самом центре уродливым пятном... Я финансировал его снос и новую застройку, где должны были реализоваться и мои замыслы... — Ты не потрудился узнать, что сносят? — Мне сообщили, что дома нежилые, а все учреждения переведены в иные здания. Но действительно, лично я не убедился. — Тебе было неинтересно. — Да. — Ладно... А та девушка, его сестра... Ты знал её? Ты был... причастен к её смерти? — Я её знал. И... по-видимому, да. Вдыхаешь, закусывая губу и придвигая ближе сумку. Но не уходишь. И мне не остаётся ничего иного, кроме как продолжить. — Сразу после гибели Аллегры, — бросаешь короткий взгляд, — я покинул Нидерланды, переехав во Францию. Я совершенно (обезумел)... потерял всякие ориентиры. Я знал, кто убийца, но не имел возможности мести. Ясно мыслить не позволяли... эмоции (ненависть, ненависть и ярость застили разум: к убийце, к себе, за бессилие, неспособность её защитить, ответить, невозможность вернуть...). — Тогда ты начал... — Да. Но первоначально не преследуя определённой цели. Чтобы утолить ярость и... голод. Или мне так казалось. И на голод была похожа та пустота, которая... И ещё я... рисовал. Да, согласен, — ловя недоуменный взгляд и не сдержав ироничной усмешки, — звучит почти безумно. Но я действительно рисовал. (В графике: все краски, цвет словно растворила кислота, оставив мне щедрую палитру черноты и безысходной серости...) И обязательно живое, находящееся в движении... Поймать, выхватить миг, остановить, повернуть... — Вернуть, — бормочешь искажённым эхом, и меня пронзает внезапным осознанием твоей правоты. Голос звучит тише, глуше, но я продолжаю: — Это помогало, пусть ненадолго, сосредоточиться на другом, абстрагироваться, убрать весь... белый шум. У меня была натурщица. Обыкновенно понятливая. Но в тот день она никак не могла замереть в нужной мне позе. Мне пришлось... связать её руки платком, чтобы показать. И в тот момент я внезапно понял: работа с живым телом действеннее, нежели с холстом... — И ты... — Я изыскал наиболее безопасный, как мне тогда казалось, и незатейливый путь. Разузнав, что один из борделей предлагает весьма... нетривиальные услуги, я направился туда... — Как... «ваша светлость»? — Практически. Там мои потребности не вызвали бы больших вопросов. Скорее наоборот, посчитались бы весьма безобидными. И... мне не нужна была привязанность, эмоциональная близость. Я отдавал деньги, получая взамен возможность распоряжаться телом. С твоей стороны послышался тихий шорох, но сейчас я не мог, просто не мог смотреть на тебя. — Мой выбор пал на неё. Она была молода, недурна собой, молчалива, терпелива, пластична... — По... слушна, — через силу выдавливаешь ты. — Это была она? — Манон. И вначале всё шло так, как я и задумывал. — Ты её связывал... — Да. — И... — Всё. Наверное, это продолжалось... Не помню. Всё изменилось и закончилось той ночью. Она принесла с собой плеть. Я заметил это, только когда связал её. И она попросила. Абсолютная беспомощность, подвластность – и абсолютный контроль... Искушение было велико. Я взял в руки плеть. Взмахнул... И увидел её глаза. Она ждала боли. От меня. Она жаждала этой боли. И я бы мог, я хотел, но... куда меня это вело? И зачем?.. Я вдруг ощутил, что всё это время было потрачено впустую. И руки мои были пусты. И всё пусто по-прежнему. Муляж, фальшивка... И её убийца продолжал своё существование, а я, придумав себе такую удобную иллюзию, уходил в неё всё глубже... Разве этого контроля я желал? Ей стремился причинить боль? А она ждала. Боли. И за болью – меня. Это было... полное поражение. — И ты... вышел из себя... и... Тот же взгляд, что и тогда, когда я впервые привёз тебя в этот дом и чуть было... Ты вновь смотришь на чудовище. И как и тогда, единственный выход – отпустить тебя. Правильный. Разумный. Завершить эту смертную муку одним махом. Одним жестом... Но... — Нет. Я просто вышел. Ушёл. Но... Она поняла, что я не вернусь. Это была единственная и последняя её просьба – не развязывать. Скоро должна была прийти Нана, её подруга, а пока... Я ослабил верёвки, оставил деньги на столе и ушёл. Видимо, кто-то из... клиентов (брезгливо морщусь) воспользовался. Но я не понимаю... Она могла освободиться, позвать на помощь... Впрочем, да... Крики там были явлением непримечательным... — И ты не... — Не интересовался, не узнавал... Я сожалею. Действительно сожалею, — нахожу в себе силы взглянуть на тебя: веки твои прикрыты, а губы плотно сжаты. — Она не заслуживала смерти. И такой... — Вся его жизнь. Вся. Была положена на месть. И выходит... Ты... — Я уехал из Парижа. Искать иные пути. И нашёл... — И убил. Многих. Твои слова прижигают ударом бича, заставляя меня подняться с места и почти наугад совершить несколько шагов вниз. О, я прекрасно понял, к чему ты клонишь... — Я сделал бы это снова. Ни об одном из них я не сожалею. Они понесли заслуженное наказание. — Он был уверен, что ты тоже... — тихий голос звучит прямо за моей спиной. — Скажи, тебе стало хоть немного легче, Вик? Тогда... Поражённый, я оборачиваюсь, чтобы наконец встретить твои глаза, и на миг я вижу в них свой отражённый опустевший ад... Тогда... На что ты её обрекаешь?.. — Нет, — произносишь ты. Всё же... Его игра не завершилась с гибелью. Ни тогда, в залитом кровью цехе заброшенного завода... Несчастный безумец, ставший рабом своей страсти и такой же игрушкой в руках судьбы, как и... — Я не отказываюсь ни от одного из слов, сказанных мною. Я не вправе, но прошу об одном: оставь это кольцо, — подношу ладонь к твоей руке, но так и не касаюсь, — себе. — Значит, не забираешь, — горько усмехаешься, опуская глаза. — Моё «да» я не забираю тоже. Не веря, не смея верить, приобнимаю тебя за плечи, чтобы убедиться... — Да, это нелегко, — не отстраняешься, но и глаз не поднимаешь, — непросто принять услышанное. Но это твоё прошлое. Оно сделало тебя таким, каким я тебя узнала. И полюбила. И люблю... — Милая моя... — Твоя тень всегда следует за тобой. И моя. И если я люблю тебя, то и твою тень... — Милая... — понимаю, что не могу, не хочу говорить, но хочу, желаю страстно... Прижимаю тебя к груди, зарываясь губами в золотистые пряди. Не отнять. Никому. Ни теперь... Никогда. — А в это самое время, — шепчешь ты, — в прошлом году мы с Тришей мечтали, как получим диплом и рванём к океану... Смешно... А потом был маскарад, и наша встреча, и прошлый год, и все твои беззаботные мечты остались... — Время после получения диплома было определяющим фактором? — негромко уточняю я. — Хм... Нет, но... А какое это имеет... — Полетели. — Что? — удивлённо моргая, смотришь на меня: эволюция от монстра до умалишенного... — К океану. Сегодня. Прямо сейчас. — Но... Чемодан... — Он никогда мне не нравился. Не думай об этом. Просто полетели. Без багажа. Налегке. — Да, — и маленькие ладони обнимают мои плечи крепко-крепко, — да, Вик, конечно, да... И будто что-то ломается. И нити прошлого рвутся. И наконец я позволяю себе вздохнуть. Глубоко. Свободно.