Unspeakable

— Tiaus pulem us sutiopūd[1], — сорвалось с языка прежде, чем Вингал это осознал. Нильс только пожал плечами и мельком покосился на Арста... нет, на «Гайуса», мысленно поправил он сам себя. Тот стоял неподалеку с самым невозмутимым лицом и никак не отреагировал на произнесенные слова. Он ведь все понял, не мог не понять? Нильс не был уверен. — Его величество ведь знает лондау? — спросил он потом, и Лин одарил его таким взглядом, будто вопрос прозвучал неимоверно глупо. — По-моему, это... — Очевидно? Думаю, ты прав, но знаешь, лично мне нет. Все-таки он не говорит на нем. То есть... Я не слышал ни разу. Лин задумчиво посмотрел в сторону Гайуса. — Он пытался учить лондау еще со времен Файзабадской битвы. Позже я помогал ему со значениями некоторых фраз, но не думаю, что этого было бы достаточно, чтобы выучить язык на должном уровне. Быть может, он теперь и король, но зная, насколько он уважает чужие традиции... — Традиции? — перебил Нильс. — Лин, ты шутишь? Все традиции канули в лету в тот момент, когда ты приказал нам сложить оружие и сдаться. Все границы давно размыты, и ты это знаешь. Кому какое дело до традиций, теперь даже этот уникальный язык, одно из наших самых больших сокровищ, умрет, как имя и величие клана. Раньше на нем говорила знать, теперь на нем не говорит никто. — Ты неправ насчет размытых границ. Они вполне себе существуют. Но там, где это оправданно. Как пример — в сельском хозяйстве: за каждым кланом осталось право выбирать те способы и техники, которые они с давних времен использовали на своих территориях. Нарушить этот порядок — загубить то, что выстраивалось годами, лишить страну урожая. А что до языка... Ну, можешь его использовать, я разрешаю, — усмехнулся Лин. — Не смешно. Лин устало потер переносицу. — Ну чего ты от меня хочешь? Того, что я говорю на лондау, тебе мало? Нильс осекся — он и сам не знал, чего хотел. Его просто злила вся эта ситуация. — Так просто делиться такой сокровенной вещью... — Стоит ли мне напомнить тебе, что он король и имеет на эту «вещь» полное право? — отрезал Лин, но затем смягчился. — Его Величество действительно относится ко всему этому с уважением, можешь не переживать. К тому же, я даже не могу представить ситуацию, которая потребует от него сказать что-то на этом языке. Нильс неловко переминался с ноги на ногу, не решаясь объяснить свое негодование, но желание донести мысль все же было сильнее. — Как бы ты ни относился к языкам сейчас, одно я знаю точно: когда ты переходишь на лондау, ты говоришь то, что чувствуешь, это твои эмоции. Отрицательные или положительные, не так уж важно. В такие моменты твои слова честны и идут от самого сердца. Лондау стал индикатором твоей искренности, и оттого мне так дорог. Лин обдумал сказанное. Это правда, что он неосознанно переключался на родной язык в те редкие моменты, когда в нем говорили эмоции, а не разум, но он никогда не придавал этому особого значения. Нильс заставил его посмотреть на все с другой стороны. Он поднял взгляд на друга и, слегка улыбнувшись, сказал: — Tiaemuk yaio.[2] Нильс, не отрываясь, смотрел в его золотистые глаза и в который раз понимал, что может простить этому человеку все, что угодно.