Unspeakable

Нильс был благодарен судьбе, что его друг все-таки оказался достаточно силен, чтобы выжить. Но тому, что он увидел в лаборатории, еще как удалось выбить почву у него из-под ног. Лин был самим разрушением, бедствием, катастрофой. Ни единого проблеска рассудка, лишь ярость и неконтролируемый поток силы, который, по словам врачей, и то сдерживался извне. Он не воспринимал ризе-максианский и не мог сказать на нем ни слова: колоссальная нагрузка на мозг отняла у него это знание, оставляя лишь то, что было первично — лондау. — Он ведь... придет в себя? — дрожащим голосом спросил Нильс. — Скорее да, чем нет. Совместимость-то хорошая, — доктор пожал плечами, что-то записал в журнал и поправил очки. — В любом случае, эта жертва — неоценима. Благодаря полученным результатам исследований, мы наконец сможем... Остаток фразы не дошел до Нильса: заглушенные потоком мыслей, слова доктора звучали как из-за одного из толстых стекол лаборатории, поглощающих все звуки. Сейчас ему было все равно, какие перспективы открыл этот эксперимент. Он просто хотел, чтобы Лин вновь стал собой. Он совсем не ожидал наткнуться на Гайуса в слабо освещенном коридоре. Они молча сверлили друг друга взглядами, пока Нильс, наконец, не выпал из полутранса и, спохватившись, не прошел мимо, перед этим учтиво поклонившись. Однако игнорировать то, с какой тоской и печалью король смотрел на тяжелую дверь, было выше его сил, потому, остановившись поодаль, скрепя сердце, Нильс все же подал голос: — Доктор сказал, что он справится. Я охотно в это верю: Лин сильнее, чем кажется, — сбивчиво поделился он, а затем добавил с горькой усмешкой: — В конце концов, все, что он делает — он делает ради вас. И с коротким «прошу простить», ушел, не дождавшись ответа. Лин действительно постепенно приходил в себя, учился контролировать новую силу, приносящую невообразимую боль. И невозможность разделить с ним эту боль каждый раз повергала Нильса в отчаяние. Он присоединился к штату сотрудников института, чтобы хотя бы просто быть рядом. — Что ты здесь торчишь? Займись чем-нибудь полезным, — возмутился Лин однажды, все еще будучи прикованным к больничной койке, — Utu ikeya[16]. И Нильс не смог сдержать улыбку: если у друга появились силы ворчать, значит, тот точно шел на поправку. Но то, как он метался между двумя языками, срываясь то на один, то на другой, с трудом себя контролируя — выглядело ужасно. Силой собирая мысли в кучу, он пытался говорить только на ризе-максианском, но бустер рано или поздно губил эту концентрацию, заставляя переключаться на лондау. — Его величество тоже здесь бывает, — некстати обронил Нильс. А может и кстати. Он не был уверен. Он думал, это поднимет боевой дух товарища, но по расширившимся в ужасе глазам Лина, понял, что ляпнул что-то не то. — Sauti! Tī sun'n' tun' um sowā e stietin'[17], — удрученно и зло отреагировал тот. — Он волнуется за тебя. Лин неопределенно хмыкнул и отвернулся, сверля взглядом стену. — Надеюсь, эта хрень в моих мозгах все же будет хоть сколько-то полезной. Itian'dibausun' utis piumutilun'sus[18]. Нильсу вновь резанула слух мысль, поделенная на два языка. И, едва слышно, он признался: — Знаешь, хоть я и так могу в большинстве случаев понять, честны ли твои слова, мне все равно будет недоставать этого маячка искренности. «Потому что теперь он превратился в маячок безумия». Лин напрягся, смотря на него с сожалением. На следующий день он не произнес ни слова на лондау. Кроме короткого «suididiya»[19], после которого Нильсу захотелось и дать ему пощечину, и обнять, и разрыдаться. «Оно никуда не ушло. Все будет как раньше, — звучало за этим словом. — Прости, что заставил волноваться». И, как прежде, Нильс в это верил.