Красный лист и попутный ветер

Следующие несколько дней Лю Шенг провел на южной границе надела Лю. Служителей в храме было только двое: тощий хромоногий бонза и маленький кудрявый послушник. Оба мальчику решительно не понравились. У настоятеля было плоское лицо цвета дорожной пыли, морщинистый редкозубый рот и бугристая, покрытая коростами макушка. Со слов матери, монах был ее давним знакомым, но мальчик никогда прежде не видел этого человека в поместье. Сказать что-то определенное про подопечного настоятеля было сложно — его целиком скрывала копна иссиня-черных волос. Руки и ноги появлялись среди буйства кудрей быстро и беспорядочно, заставляя гадать об их истинном количестве. Вторжение чужака внесло сумятицу в привычный служителям мерный быт. Последний прием пищи закончили еще к полудню, и настоятель принялся собственноручно готовить для гостя рис. Глядя на старания бонзы, Лю Шенг презрительно морщился. Несмотря на предательски заурчавший живот, он побрезговал прикасаться к монашеской стряпне. Оставшуюся часть дня мальчик бестолково бродил по храму, наполняясь злобным унынием в этом чуждом, пропитанном нищетой мирке. Неприязнь казалась взаимной. Служители неловко брались то за одно, то за другое, и ничего не могли довести до конца, вздрагивая при малейшем шорохе и бросая в сторону гостя растерянные взгляды. От непрошенного внимания зудела кожа. Лю Шенгу не терпелось вернуться в поместье. К вечеру часть помещения отгородили. Потускневшая щербатая ширма стала Великой Стеной, разделившей храм на две части. По пыльному полу тянулись темные дорожки, в конце которых высились привезенные из поместья тяжелые резные сундуки. Сидящий на циновках мальчик лениво перелистывал рисовые страницы «Путешествия на Запад». Быстро опустившаяся на холмы ночь застала его врасплох. Огонь вечной лампы показался ослепительно ярким. Некоторое время Лю Шенг напряженно вглядывался в затхлую темноту, но сквозь щели ширмы в тусклом свете виднелся только треснутый алтарь. Затихшему храму не было дела до полуночника. Он облегчённо выдохнул, позволив похождениям обезьяньего царя наконец целиком завладеть его вниманием. Ближе к утру служители покинули храм. Лю Шенг поежился, когда сквозь приоткрытую дверь хлынул предрассветный холод. Без монахов молельный зал наполнила гнетущая тишина, дым не до конца потухших благовоний полз вверх медленно и прямо, нетревожимый сквозняком. Когда спустя половину палочки монахи не вернулись, мальчик уверил себя, что наружу — прочь от скрипучих ступеней и сандаловых стен — его погнала исключительно скука. Вниз по склону тянулись заброшенные заливные поля. Словно в разбитом зеркале отражалось в них белесое небо и темный кособокий храм. Две фигурки брели по колено в воде, временами склоняясь и шаря руками в поисках рисовых стеблей. Вскоре мальчик нагнал служителей. К прибавлению в компании путники отнеслись равнодушно. Лю Шенг пошел рядом, старательно обходя обмелевшие чеки. Он быстро заметил, что спутники нарочно замедляют шаг, подстраиваясь под него. Несмотря на хромоту, бонза двигался ловко и быстро, едва опираясь на бамбуковый посох. Послушник вертелся рядом, подкидывая и ловя в чашу для подаяний горстку мелких монет. Им знакомая дорога давалась без особых усилий. К полудню троица вышла на широкий просёлок, над которым лениво колыхался вязкий воздух. Здесь, на юге, уже началось лето, солнечное и душное. Непривычное к пешим прогулкам тело быстро копило жаркую усталость. Каждый шаг отдавался в висках голодной пульсирующей болью. Лю Шенг нетерпеливо всматривался вдаль в надежде, что поля с редким подлеском наконец сменятся обжитыми местами. Тонкие струйки дыма, висящие над горизонтом, заставили всех троих невольно ускорить шаг. В нос ударил сладковатый гнилостный запах. На месте деревни их ждало пепелище. Измотанный дорогой Лю Шенг отстраненно созерцал остовы крестьянских домов, топорщившиеся в небо коньками крыш и обломками уцелевших стен. Поодаль несколько мужчин стаскивали в кучу выпотрошенные, лишенные голов или конечностей тела. Больше непригодные для загробной жизни, они удостаивались чести не большей, чем рисовые мешки. Среди могильщиков мальчик с удивлением узнал отца. Ван, похудевший, одетый в простое ханьфу и лёгкие доспехи — и от этого какой-то особенно строгий и прямой — работал наравне со всеми. Часть людей шумно толпилась вдоль забора, ожидая дальнейших указаний. От группы отделился мужчина в расшитом серебристыми нитями ханьфу. Стоило ему выйти на середину дороги и вытащить из сверкающих драгоценностями ножен цзянь , как беззлобные переругивания, доносившиеся из дворов смолкли. Плавные взмахи руки, в которой был зажат меч, контрастировали с порывистой калечной походкой. Человек то широко ступал попеременно левой и правой ногами, то замирал, ставя одну рядом с другой. Его клинок чертил в воздухе узоры, которые невозможно было отнести ни к одному стилю фехтования. Диковинный танец сопровождался песней, в которой не было ни мелодики, ни рифм: «Открой Небесные врата, закрой Земную дверь, оставайся в воротах людей, загороди дорогу демонов». Взгляды толпившихся у забора людей были прикованы завораживающим зрелищем. Серебряные молнии на тёмно-сером ханьфу, расшитом грозовыми облаками, вспыхивали при каждом шаге и продолжались в сверкании лезвия. Лю Шенг неотрывно следил за движениями мужчины не в силах двинуться с места, пока ритуал не подошёл к концу. Человек резко остановился, склонив набок голову, прислушиваясь к чему-то. Вдоль улицы тянулся тихий жалостливый вой, вслед за ним брели одичавшие собаки с впалыми ребристыми боками. Вожак бережно нес в пасти красный башмак, топорщившийся половиной голени. Давешнего «танцора» стая почтительно обогнула по широкой дуге. Когда они поравнялись с Лю Шенгом, тот неловко попятился. Собаки почти дошли до конца улицы, когда из предпоследнего двора выползла простоволосая старуха, тяжело опиравшаяся на толстую кривую палку. В вырезе распахнувшегося ханьфу колыхались тяжёлые обвислые груди. Надвигающаяся стая предупреждающе скалилась и рычала, но старухе не было дела до собак. Потрясая в воздухе палкой, она бесконечно повторяла: — А-Лин! Куда ты подевалась, негодница? Кто-то неравнодушный к положению старухи прокричал: — Возвращайся домой, матушка Чжан! Но старуха только сердито плюнула в сторону добродетеля и побрела дальше, обшаривая улицу безумным взглядом. — А-Лин! Возвращайся в дом, хватит прятаться! Наконец разглядев трофей в пасти вожака, старуха охнула и с руганью набросилась на пса. Стоящий рядом с Лю Шенгом мужчина восхищенно пробормотал: — Во дает, старая ведьма! Безумие и в самом деле, казалось, приравняло силы старухи к возможностям великих мастеров. В коротком сражении собакам ни разу не удалось куснуть противницу - она двигалась как заговоренная. Стая отступила, бросив свою добычу. Победившая старуха прижала окровавленную ногу к груди и принялась баюкать ее, раскачиваясь из стороны в сторону: — Вот ты где, баобэй… Кто-то из толпы кинул в скорчившуюся посреди дороги фигуру камнем: — Пошла прочь! Старуха вздрогнула, беспомощно оглянулась и поплелась обратно во двор. Вскоре ее бормотание совсем стихло. Затаившая дыхание толпа зашевелилась. Кто-то указал в сторону прибывших: — Неужто сын вана? Десятки взглядов теперь были направлены в сторону прибывшей из храма троицы. «Танцор» тоже обернулся и посмотрел на Лю Шенга. Глаза у незнакомца были смолянисто-черные и такие холодные, словно их обладатель был глубокой прорубью, заточенной в человеческую оболочку. Столь же прозрачную и твердую как лёд, окружающий эту прореху. Бездонная тьма втягивала все вокруг вовнутрь себя, не выпуская наружу даже солнечный свет. Стоило забыться и сделать несколько опрометчивых движений — и с головой уйдешь в холодную глубину. Мальчик вздрогнул и поежился. Черноглазый разочарованно хмыкнул и отвернулся. На смену ледяному омуту пришли разрушенная деревня, послеполуденный жар и дорожная пыль. Разлагающиеся на солнцепёке изувеченные трупы лежали почти в каждом дворе и прямо посреди улиц, окружённые гудящим облаком плотоядной мошкары. Лю Шенгу показалось, что лишь теперь он проснулся. Мир навалился на него тошнотворной тяжестью. Мальчик прижал руку к лицу и зажмурился, силясь справиться с дурнотой. — …ался? Лю Шенг! На плечо мальчика легла тяжелая рука. — Зачем приехал? — сухо спросил знакомый голос. Вспыхнувшая на мгновение радость от встречи погасла. Лю Шенгу не хотелось говорить о случившемся в поместье после отъезда отца. Не сейчас, в окружении толпы посреди раскаленной мертвой деревни. — Ну? — господин Лю несколько раз настойчиво встряхнул сына за плечи, вынуждая мальчика открыть глаза. Не отнимая руку от лица, Лю Шенг сквозь пальцы уставился на вопрошавшего. Дышать он старался через раз. Господин Лю вгляделся в бледное мрачное лицо сына, разочарованно цокнул языком и наконец заметил стоявших поодаль служителей: — Уведите его отсюда! Вы из храма на холме? Я пришлю кого-нибудь позже. Настоятель в мгновение ока оказался рядом с Лю Шенгом. Вместо отцовской ладони плечо стиснула другая — маленькая и цепкая. Мальчик вырвался и молча пошел рядом с монахом, изредка оборачиваясь в поисках отцовской фигуры. Но ван уже скрылся в одном из дворов. На дороге остался только давешний «танцор». Лю Шенг было решил, что мужчина столь же безумен, как прогнанная могильщиками старуха, но монах восхищённо замотал головой и восторженно воскликнул: — Как хороши были «Шаги Юя» этого даочжана! Должно быть перед ничтожным монахом предстал великий мастер, что ходит по небу как по твердой земле, и спускается в ад, словно в собственный погреб! «Танцор» воткнул меч в землю и лениво приблизился к путникам. Глаза послушника при взгляде на лицо идущего широко распахнулись, он пискнул и поспешил скрыться за спиной Лю Шенга. Мужчина поправил лохматую доули и широко улыбнулся настоятелю: — Этому бездарному даосу было радостно услышать похвалу от столь близкого к святым человека, но почтенный монах преувеличивает его жалкие заслуги. Несмотря на приветливое лицо, глаза говорившего остались непроницаемо холодными. Но настоятель не собирался сдаваться так просто: — Этот недостойный монах воистину убедился в правдивости рассказов об избранных, следующих Дао: их скромность так же велика, как бесчисленны их благодеяния! — Внимать речам уважаемого монаха столь же приятно, как пить вино со старым другом или обнимать возлюбленную, — протянул заклинатель. Талант к лести у него не уступал настоятельскому. Лю Шенг досадливо отметил, что обмен любезностями грозил затянуться надолго. Но тут в воздухе запахло озоном, одинокое облачко стремительно потемнело и разродились дождем точно над головой мужчины. Тот сдавленно чертыхнулся и тут же поспешно вознес благодарность богам и буддам. Послушник тихонько хихикнул. Лю Шенг наугад ткнул в него локтем. Даос, принявшись отжимать края ханьфу, наклонился вперёд и доули окончательно съехала вперёд, закрывая худое загорелое лицо. Он не стал поправлять шляпу, так и заговорил, не глядя на бонзу: — Твоя работа здесь ещё не началась. А мне надо закончить мою. Ты мне мешаешь, старший Ге. Лю Шенг осознал, что впервые слышит имя старого монаха. И мать, и послушник при обращении к настоятелю использовали лишь титул. Обычно безжизненное лицо монаха скривилось как от зубной боли: — Ты уже закрыл Врата, У-саньжень. Так в чем же теперь заключается твоя работа, даочжан? Заклинатель поднял голову, но посмотрел не на бонзу, а на сжавшегося за спиной Лю Шенга послушника: — В этот раз мне нет дела до тебя и твоих последователей. Настоятель Ге, иди ты… куда шел. Даос замолк, всем своим видом демонстрируя нежелание продолжать разговор. Бонза уважительно сложил руки перед лицом и низко поклонился. Заклинатель едва удостоил его кивком. Обратный путь занял вдвое больше времени. Над землей по-прежнему стояло жаркое марево, приварившее в нёбу вкус падали и копившее жар в макушке. Убедившись, что деревня осталась далеко позади Лю Шенг яростно попытался стряхнуть грязный землистый след, оставленный на лаопао отцовской рукой. Он ощущал как намертво въевшаяся в ткань отметина жжет кожу сквозь пропитанную потом ткань. Они миновали половину пути, когда мир вокруг стал беззвучным, плоским и ярким, а тело Лю Шенга ватным и далёким. Он резко качнулся вбок, и его вырвало желчью. Лёгкая рука послушника поправила волосы мальчика и погладила по спине. Лю Шенг чувствовал себя слишком уставшим, чтобы пытаться отделаться от непрошеной заботы. Оставшуюся дорогу Лю Шенг почти не запомнил. По возвращении в храм служителей ждало много хлопот, и они, казалось, напрочь позабыли про гостя. Эта ночь должна была стать последней, когда маленький храм пустовал. Внешние беды прорвавшими плотину водами уже несли к подножию храма людей, лишь в трудный час вспоминавших о молитвах и жертвах. Живые надеялись найти утешение и обещание защиты в глазах глиняного идола — и алтарь спешно украсился благовониями и цветами. Мертвецы ожидали проводника в Ад — и для каждого бонза готовил мелкие монеты. Даже чаша послушника опустела. Закончив приготовления, настоятель опустился на колени, зажёг свечи и гнусаво затянул сутру. Когда он склонялся вперёд, касаясь лбом пола, тень от алтаря падала ему на шею, рассекая позвоночник на две части. Отсветы скользили по глиняному лицу, отчего красивые черты принимали особенно проникновенное выражение — казалось, что божество благосклонно внимало своему просителю. Лю Шенг и послушник завороженно следили за молящимся. Монотонные песнопения монаха наполняли душу тоскливой обреченностью, делая пребывание в храме невыносимым. Лю Шенг поднялся и вышел. Остаток дня он провел на холме. Когда стемнело, старому монаху пришлось обойти склон с вечной лампой. После жалобных уговоров бонзы, мальчик нехотя поплелся следом за настоятелем. При виде вошедшего сидевший на циновке послушник оживился, но Лю Шенг угрюмо скользнул в свой угол и притворился спящим. Настоятель вновь вернулся к сутрам. Лю Шенга клонило в сон, и его молитва, обращённая к храмовому божеству, вышла путанной и бессвязной.

…

— Кто-то идёт, — прошептал кудрявый послушник, разбудив Лю Шенга посреди ночи. — И что с того? — заспанно пробормотал мальчик. «Разве не долг обитателей храма — привечать у себя путников? — подумалось ему, — Что за нужда будить гостей?» Маленькая и липкая рука накрыла его губы. Послушник снова решительно тряхнул Лю Шенга за плечо. Тот поморщился и легонько дёрнул за кудрявую прядь. Убедившись, что Лю Шенг наконец проснулся, послушник убрал руку и мотнул головой в сторону входа. Мальчик раздражённо вытер подбородок, вытащил изо рта неведомым образом оказавшийся там длинный черный волос и прошептал: — Линяешь как собака! Послушник раздражённо цыкнул. Не успел Лю Шенг возмутиться подобным обращением, как маленькая ладонь снова прижалась к его губам. — Шшшш! — лицо послушника снова оказалось совсем близко, волосы защекотали щеки и нос. Лю Шенг впервые смотрел на подопечного настоятеля без скрывавшей того завесы. Правильное, ещё по-детски пухлое лицо с ямочками на щеках. Широко раскрытые большие глаза, в глубине которых сверкали синие искры. Лю Шенг скорчил недовольную гримасу, но послушно повернулся в указанную сторону. Дверь в храм была распахнута. Зеленоватый свет вечного фонаря, висевшего над дверью, ореолом клубился вокруг стоящего на пороге мужчины.