Зеленый чай с тонкими нотками сладкого персика

Я вернулся в гостиницу, когда солнце стало клониться за горизонт, посылая на землю последние лучи. Из персикового сада дул лёгкий ветерок, пахнущий распустившимися цветами. Я вдыхал его полной грудью, и он успокаивал мои мысли, встревоженные рассказом старика. – Эй, Пуи! Ты наступил на крыло моей птички! – услышал я тоненький детский голос с заднего двора. – А зачем она упала прямо мне под ноги? – басил грубый, мальчишеский. – Ты сделал это нарочно! Я видела! – рыдала девчушка в голос. Дети работников гостиницы целыми днями помогали родителям по хозяйству, а вечером у них было время резвиться и играть в незатейливые игры. Меня они с собой не звали, считая таким же грязным, как и работа, которую я выполняю. А я часто наблюдал за ними, спрятавшись за густыми кустами. – Посмотри, какая у меня красивая птичка вышла! – радостно прыгал по пыльному двору босоногий Бао. Ему было семь лет, и его отец был конюхом. – Подумаешь, – фыркал пухлый Пуи, сын кухарки, – моя птица всё равно летает дальше и выше. Я знал эту игру. Дети складывали из листов тонкой бумаги птичек и запускали их, наблюдая, чья птица выше и дальше полетит. Я, как обычно, спрятался в кустах, чтобы следить за игрой, но тут птица Пуи сделала в воздухе круг и упала прямо передо мной. – Посмотрите, кто у нас тут! – Пуи оттолкнул ногой ставшую неинтересной бумажную птичку и крепко схватил меня за руку. – А ну-ка, пойдём со мной! – и он потянул меня во двор. – Да это глава клана Ночных горшков! – засмеялся Бао. – А почему глава клана и без парадного намбао*? – подмигнула мальчишкам Чин, дочка главной прачки. – А ну-ка! – скомандовал друзьям Пуи. – Принесите высокому господину его головной убор! Бао и Чин, хохоча, кинулись в дом для прислуги, оставив меня с толстяком Пуи и худеньким и бледным Фу. Несмотря на то, что этот мальчик был слабым и часто болел, его всегда с радостью приглашали играть, потому что его мать была личной помощницей самой госпожи Сюэ Бо. – Может, не надо? – тихо прошептал Фу, глядя, как Чин и Бао несут из дома старый потрескавшийся ночной горшок. – Ты трусишь? – зло зыркнул на него Пуи. – Или хочешь стать главой клана Клизмы? – Нет, – замотал головой Фу и отошёл в сторону. – Смотрите! – радостно закричал Бао. – Это горшок старухи Ден. Она уже второй день не встаёт с кровати и ходит только в него. – Открывай! – грозно рявкнул Пуи, отпрыгнув от меня. – И надень его на голову этого грязнули! Бао, заткнув нос, снял крышку с ночного горшка и пошёл ко мне. Я окаменел от ужаса. Вонь, идущая из ночной вазы старухи была такой сильной, что я почувствовал её уже за несколько метров, и осознание того, что содержимое может оказаться на моей голове, вызвало у меня тошноту. – Эй! – внезапно раздался за моей спиной голос Чау Бо. – Убери отсюда эту мерзость! – крикнул он Бао. – А вы… быстро пошли вон, пока я всё не рассказал матери! Чау Бо крепко схватил меня за локоть и потащил в сторону. Отпустил он мою руку только когда мы свернули к массажному дому. Я повернулся к нему и, поклонившись, поблагодарил своего внезапного спасителя. – Я защитил тебя потому, что ты никогда не выдаёшь мои проказы матери, – сказал мне Чау Бо, – и ещё… – его лицо изменилось и он, шлёпнув меня ладонью по лбу, презрительно ухмыльнулся, – ты – моя игрушка, и обижать тебя могу только я. Я удивлённо смотрел на спину убегающего по дорожке Чау Бо и пытался понять его слова. С одной стороны он поблагодарил меня за то, что я не сдаю его матери. И это было сказано искренне и честно. Но зачем потом он снова меня обидел? Неужели Чау Бо и правда считает меня игрушкой? Неужели он думает, что его подлости, которые стоят мне боли и унижения, безобидная игра? Из задумчивости меня вывела музыка, льющаяся из окна дома. Я был так зачарован тихой и неспешной мелодией, что пошёл на её голос. Дверь в комнату была приоткрыта, так что я сразу увидел одного из лаукэ, которого звали Ру. Он сидел на полу, скрестив ноги, а перед ним лежала минхэ**. Тонкие пальцы Ру скользили по струнам, и минхэ сладко пела песню красивым женским голосом. Я робко заглянул в комнату и увидел у окна лаукэ Лина. Он плавно двигался под музыку, чуть прикрыв глаза. Его руки, словно птицы, то взмывали вверх, то, путаясь в складках длинных рукавов, струились водопадом вниз. Слабый свет заходящего солнца проникал под лёгкие одежды, и я видел как под ними плавно двигается тонкое тело. – Ты заслушался музыкой Ру или засмотрелся на танец Лина? – услышал я голос за спиной. У дверей стоял третий лаукэ, Шунь, и приветливо улыбался мне. – Как можно разделить то, что связано красотой? – спросил я его и снова обернулся, глядя на танцующего Лина. – Где ты услышал эти слова? – Лин перестал танцевать и, подойдя, как и в прошлый раз сел передо мной на колени. – Они слишком мудры для маленького мальчика. – Я услышал их тут, – я показал на свой лоб, обидчиво поджав губы, – а потом сказал ртом. – Не сердись, тенхэ, – лаукэ Лин погладил меня по волосам, – и старайся развивать то, что рождается у тебя в голове. – А может, тенхэ хочет научиться танцевать как Лин? – спросил меня лаукэ Ру, откладывая минхэ в сторону. – Или петь как Шунь? Или, если хочешь, я научу играть тебя на минхэ? – Я хочу всё, – уверенно махнул я головой. – Это прекрасно – хотеть учиться всему, – покачал головой Ру, – но для этого мало одного желания. Нужен ещё и талант! – Вот мы и посмотрим, к какому из искусств у Тао есть талант, – ответил Лин и улыбнулся мне своей милой, доброй улыбкой. Внезапно меня осенила одна мысль. Я осторожно провёл пальцем по губам Лина и уставился на чистую кожу. – На тебе сейчас нет краски, – сказал я удивлённо. – Я же объяснял тебе, что рисую лицо только для гостей, – засмеялся Лин. – А твои гости глупые или слепые? – нахмурился я. – Им нравится нарисованная красота и они не хотят видеть настоящую? – Мой мудрый не по годам тенхэ, – вздохнул Лин, – рисуя лицо, я прячу за ним свои настоящие чувства, – и в этот момент в его глазах я заметил тёмные огоньки печали. *набао – праздничный головной убор у именитых господ. ** минхэ – струнный инструмент наподобие скрипки.