Зеленый чай с тонкими нотками сладкого персика

Время, словно серебристые струи ручейка, резво бежало вдаль, петляя между персиковыми деревьями. Оно уносило с собой веточки обиды и боли. По нему безвозвратно уплывали пожухлые листья несбыточных надежд, и только разноцветные камешки воспоминаний, хранящиеся на дне памяти, время не трогало. Я всё так же прятался от суеты мира в тени персикового сада, но с возрастом мелкие букашки меня перестали интересовать. Когда я сидел на мягкой траве возле ручья, в голове рождались мысли, которые складывались в неумелые стихи. Моя жизнь за прошедшие семь лет не изменилась, но изменился я сам и моё восприятие мира. Мудрые речи старого Шиллина и занятия с лаукэ дали мне очень много. Я научился слушать и чувствовать людей, думать и правильно формулировать свои мысли. Я слушал наполненный звуками летнего дня сад и впитывал в себя его мудрость и красоту. Всего за пару лет занятий с моими учителями-лаукэ я с лёгкостью овладел искусством игры на минхэ и даже мог сам сочинять незатейливые мелодии. Мой голос оказался вполне пригодным к пению, и Шунь сравнил его со щебетом птахи на заре. Лаукэ Лин оказался очень требовательным учителем и, несмотря на то, что мне он был ближе и дороже остальных учителей, на его уроках я часто плакал. Он ругал меня за каждое неточное движение и иногда легонько бил тонкой палкой. Я падал на пол, пытаясь повторить движения, путался в длинных рукавах одежды, а высокие носы сапожек заставляли спотыкаться. Мои ноги дрожали от усталости, а руки отказывались повиноваться, но я продолжал заниматься танцами. – Бануэ*, – качал головой лаукэ Ру, который аккомпанировал нам во время занятий, – не забывай, что Тао ещё ребёнок. Его тело спит и не может показать тебе ту грацию танца, которую ты от него требуешь. – Танец должен быть не в теле, бануэ, – отвечал ему Лин, взмахом палки приказывая мне подняться на ноги, – танец должен идти из души, так же как твоя музыка и пение Шунь. Тао просто копирует вас, а вы радуетесь этому и хвалите его. Шунь ошибается. Искусству нужен не талант. Ему нужна душа. А душа Тао ещё не проснулась. Лин был прав. Моя душа спала, но её сон был чутким и лёгким. Она, словно бутон цветка, напряжённо вздрагивала, пытаясь приоткрыть лепестки соцветия. Она с жадностью впитывала в себя воду познания и жаждала тёплых солнечных лучей чувств. – Поганый бездельник! – услышал я из-за деревьев сердитый голос Чау Бо. – Ты снова прячешься от работы? Только попадись, и я побью тебя палкой! В моей жизни всё же кое-что поменялось, и теперь меня гоняла не госпожа Сюэ Бо, а её сын. Чау Бо превратился в крепкого высокого юношу, старательно исполняющего приказы матери. Практически всё хозяйство гостиницы было на его плечах. Но без согласия госпожи Сюэ Бо он не мог сделать и шага. И это его сильно огорчало. – Ах, вот ты где? – Чау Бо вышел к ручью, недобро похлопывая палкой по своей ладони. Я вскочил на ноги и почтительно поклонился молодому хозяину. – Простите меня, – сказал я, застыв в поклоне, – я не знал, что вы меня ищете. – Ладно, – Чау Бо сунул палку за широкий пояс и уселся на траву под деревом. – Ты ведь слышал, какое важное событие скоро состоится в нашей гостинице? – спросил он, похлопывая рукой по траве рядом с собой, приглашая меня присесть. Я быстро плюхнулся на землю, и острый камешек больно впился мне в копчик. Боясь шелохнуться, чтобы не навлечь гнев Чау Бо, я стиснул зубы и прошептал: – К нам приедут главы всех пяти кланов, чтобы отдохнуть и обсудить дела. – Верно, – кивнул Чау Бо, внимательно наблюдая за мной, – и мать поручила мне приготовления к этому великому событию. Я распределил обязанности между всеми работниками. Тебе же я доверяю вымыть пять самых лучших комнат. Ни одной крошки, ни мельчайшей соринки и пылинки там не должно остаться. За это ты отвечаешь головой. Понял? – Да, – кивнул я, пытаясь сползти по траве чуть вперёд и освободиться от проклятого камушка. – Каждый день ты будешь отчитываться передо мной о том, что ты сделал и… – молодой хозяин заметил мои телодвижения, и его рука потянулась к палке. – Что ты ёрзаешь? Или тебе неинтересно, что я говорю? – Нет, господин Чау Бо, – я вскочил на ноги и, с облегчением вздохнув, снова замер в поклоне. – Ладно… – Чау Бо криво улыбнулся, – завтра же приступишь к работе. А сейчас беги к садовнику и помоги ему. Этот Шиллин стал совсем старым и не справляется со своими обязанностями. Не понимаю, почему мать не прогонит его, – Чау Бо поднялся и, отряхнув своё длинное платье, сделал несколько шагов в сторону калитки, ведущей из сада. – Да… – оглянулся он, – вечером придёшь в мою комнату. Мне нужен партнёр для игры в додзы**. Это предложение могло показаться дружеским, но таковым не было. Чау Бо был не очень хорошим игроком, а проигрывать ненавидел. Своё неумение мыслить наперёд, что было очень важно в игре додзы, он с лихвой компенсировал умением мухлевать, доставая нужные игральные фигурки из сапога или рукавов. Я не подавал вида, что знаю об этом, и поэтому постоянно проигрывал. Так как играли мы на щелчки, я, как правило, уходил к себе в слезах и с распухшим от щелбанов лбом. Шиллина я застал на улице, возле домика. Он сидел на большой куче мешков, набитых навозом, и вытирал мокрый лоб рукавом грязной рубахи. – Тенхэ! Как ты вовремя! – обрадовался старик и поднялся на ноги, держась за поясницу. – А я уже решил, что так и помру на этих мешках. – Шиллин-нэ-э-э… – протянул я, качая головой, – зачем ты один таскал мешки? Иди завари чай, я пока перенесу их под навес. Тяжело кряхтя, старик скрылся в дверях своего дома, а я, закинув сразу три мешка на одноколёсную тачку, повёз их в сторону навеса. Я любил физическую работу, и мне нравилось, как после неё ноют мышцы во всём теле. Всего за полчаса я перевёз все мешки и повернул колесо телеги к пристройке, где хранился инструмент. Не успел я открыть кривую дверь сарая, как мне на спину с дерева упало что-то тяжёлое. – Ай-я! – вскрикнул я от неожиданности и тут же в мой рот попал кончик длинного пушистого хвоста. Он юркнул ещё глубже, прямо в мою глотку, и я стал давиться. – Сяобо! Ах ты, маленький негодник! Твоя обезьянья мать не научила тебя манерам? Твой обезьяний отец не говорил тебе, что совать свой хвост в рот людям неприлично? В ответ небольшая коричневая обезьянка с большими умными глазёнками оскалилась и издала громкий звук, похожий на смех. – Ах, ты ещё и смеяться надо мной вздумал?! – возмущенно взвизгнул я, пытаясь снять зверька со своей спины, но тот ловко увернулся и забрался мне на голову. – Ты что-то долго, тенхэ, – услышал я голос Шиллина, – я решил пойти за тобой и посмотреть, не случилось ли чего. Сяобо! Малыш! – старик протянул руку и мартышка спрыгнула на неё, попутно больно дёрнув меня за волосы. – Я ненавижу эту мартышку, – зло зашипел я, почёсывая затылок. – Ты ему нравишься, – улыбнулся садовник, гладя притихшую обезьянку по голове, – вот он тебя и задирает. – Если следовать твоим словам, то молодой господин Чау Бо во мне души не чает, – буркнул я и, бросив недобрый взгляд на обезьянку, которая корчила мне смешные рожицы, пошёл в сторону домика садовника. *бануэ – обращение к юноше того же возраста. **додзы – настольная игра, напоминающая шашки.