Зеленый чай с тонкими нотками сладкого персика

Я понял, что имел в виду Чау Бо, и о чём так долго молчал Лин. Простой люд не отличался скромностью поведения, и часто, приходя в сад, я заставал там влюблённые парочки, предававшиеся плотским утехам в тени деревьев. Иногда, возвращаясь к себе в каморку поздним вечером, я видел, как какой-нибудь стосковавшийся по ласкам солдат прижимает к стене сарая молодую кухарку. Господа тоже не особо прятались от чужих взоров. Проходя мимо дорогих покоев, я часто видел в окнах сплетённые в порыве страсти тела и слышал сладкие стоны. Но всё это меня не интересовало и не вызывало любопытства. Более того, мне было противно от мысли, что люди могут проникать друг в друга, и при этом испытывать удовольствие. Именно поэтому, услышав признания лаукэ, меня и охватила паника. Я прибежал в покрытый вечерним мраком персиковый сад и, плюхнувшись на траву возле ручья, поджал под себя ноги и обхватил голову руками, чтобы успокоить свои мысли. «Этого не может быть, – думал я, глядя на серебристые струи ручья, – как может мой добрый и милый лаукэ заниматься этим? Как можно позволять кому-то входить в себя и наслаждаться тобой? Нет! Мой шицунэ чистый и светлый! Он не… – я тряхнул головой, чтобы прогнать картинку, которая внезапно встала перед моими глазами, – но он сам признался, что делал это!» Я зачерпнул в ладони немного воды из ручья и плеснул себе в лицо. – Клянусь, что никогда и ни за что на свете не позволю кому-то войти в меня и сам этого не сделаю! – сказал я торжественно, глядя на лягушонка, сидящего передо мной на камне, и тут же получил в лоб удар сухой персиковой косточкой. – Кто здесь? – я начал вглядываться в темноту, поглаживая рукой небольшую шишку. Маленькая обезьяна, громко вереща, выпрыгнула из кустов, прихватила лапкой рукав моей рубахи и потянула в сторону. – Мерзкая мартышка! – пытался я скинуть с себя обезьяну. – Снова пришла меня донимать? Но обезьяна продолжала тянуть меня за рукав, периодически отбегая в сторону. – Погоди… – внезапно дошло до меня. – Ты хочешь, чтобы я пошёл за тобой? – догадался я. Обезьяна снова заверещала и, подбежав ко мне, больно куснула за локоть. – Хорошо, я пойду с тобой. Но если это какая-то обезьянья шутка, то я поймаю тебя и поколочу палкой. Я нехотя встал и медленно поплёлся за прыгающей в темноте фигуркой. Как только мы вышли на тропинку, ведущую к дому Шиллина, меня охватило волнение. – Что-то случилось со стариком? – спросил я Сяобо. Тот громко закричал и, запрыгнув мне на загривок, больно стукнул лапкой по голове. Я помчался по знакомой дороге к дому Шиллина. Сердце бешено стучало от нахлынувшего чувства тревоги. Старика я нашёл у навеса. Он сидел на земле, прислонясь спиной к куче мешков с навозом, и хрипел. – Шицунэ-э-э… – я сел на корточки рядом с ним и тронул за руку. Шиллин открыл глаза и с трудом сказал: – Тенхэ… там… на полке… шкатулка… с лекарством… принеси… – и старик снова устало прикрыл глаза. Я вскочил на ноги и, оставив старика на попечение обезьяны, кинулся к домику. Деревянную шкатулку с облупившейся краской и хитрым замочком я видел не один раз. В ней старик хранил рецепты и разные травы. Я даже несколько раз открывал её, помогая Шиллину заваривать чай, и флакончики с лекарствами, которые в ней находились, я помнил. Открыв шкатулку, я нашёл тонкий стеклянный флакон, закрытый бумажной пробкой, на дне которого была мутная желтоватая жидкость, бледно светящаяся в темноте. Взяв лекарство, я кинулся обратно к навесу и, присев рядом с Шиллином, вложил его в сухую и холодную руку старика. Садовник на ощупь вынул крышку, и из флакона потянулся белый светящийся дым. Шиллин поднес флакон к губам и стал дышать этими испарениями до тех пор, пока дым не исчез. Старик открыл глаза и, посмотрев на пустую стекляшку, вздохнул: – Эх… закончилось моё лекарство… – Ты простыл? Или подхватил какую-то заразу… – я бросил взгляд на Сяобо, – от какой-нибудь обезьяны? – Нет, – улыбнулся старик, – это всё удобрения. За столько лет работы садовником их пыль покрыла мои лёгкие и теперь не даёт мне дышать. Я спасаюсь этим снадобьем. Вот только оно кончилось, а чтобы его приготовить, мне нужны грибы чиб. – А где их взять? – спросил я. – Они растут на склонах гор, их очень сложно найти, – ответил старик. – Нужно знать эти места. Но я уже стар, и мне не подняться в горы. – Я принесу тебе грибов, – сказал я, ударяя кулаком себе в грудь. – Хм… что ж… – хитро улыбнулся старик, – тогда возьми в проводники Сяобо. Он знает, где растут грибы. – С этой обезьяной? – начал я, но посмотрев на бледное лицо старика, сдержался. – Хорошо. Мы с Сяобо принесем тебе грибов. Завтра на рассвете отправляемся в путь. А теперь я уложу тебя, и сам останусь с тобой на ночь. – А тебя не хватятся хозяева? – спросил старик, опираясь на мою руку и вставая на ноги. – Нет, шицунэ, – покачал я головой. – Высокие господа изволят спать почти до обеда, так что работа меня дождётся. Уложив старика на циновку и укрыв его старым одеялом, я прилёг на пол и, положив себе под голову мешок с травами, укрылся старым халатом Шиллина. Но уснуть мне не удалось. Мысль о лаукэ Лине снова пробралась в голову, не давая погрузиться в сон. – Тебя что-то тревожит, тенхэ? – спросил меня старик. – Зачем люди занимаются грязными делами друг с другом? – спросил у него я. – Ты так называешь занятия любовью, тенхэ? – в голосе старика проскользнула улыбка. – Нет, шицунэ, – я приподнялся на локтях, – я говорю о соитии двух людей. О грязных плотских утехах. – Ты уже взрослый, тенхэ, – ответил старик, – и тебе пора узнать всё, – начал он. – Людям дан великий дар любви, что скрепляется прекрасным и волнительным соединением тел, которое доставляет удовольствие. Но увы… люди не ценят этот дар. Они пользуются только его малой долей, удовлетворяя свои физические потребности. И только те, кому посчастливилось скрепить свою любовь соитием, могут почувствовать всю красоту этого таинства. – Ну про гостей, покупающих плотские утехи, мне всё понятно, – сказал я. – А как же лаумэ и лаукэ? Как они могут этим заниматься? Или они тоже испытывают удовольствие? – А тебе нравиться выносить ночные вазы и мыть их от нечистот? – спросил меня старик. – Нет, шицунэ, – покачал я головой, – но если я откажусь, то хозяева побьют меня палками. – Лаукэ и лаумэ тоже делают это не по своей воле, – вздохнул старик, – и я не думаю, что им это доставляет удовольствие. Они чисты, тенхэ, грязны только ночные вазы, которые они моют…