Зеленый чай с тонкими нотками сладкого персика

Я сел в углу своей каморки и, обхватив руками колени, замер. Меня била дрожь, но это было не из-за холода и мокрой одежды. Я всё ещё видел наполненный истомой взгляд Чау Бо и чувствовал в своей руке его пульсирующую плоть. Меня пугало это странное напряжение, которое тяжёлым камнем давило внизу живота, и желание снова услышать тихий вздох, сорвавшийся с его губ. Только воспоминание о прекрасном Чха смогло усмирить моё воображение. Я вспомнил его нежный взгляд, низкий бархатный голос, тёплые руки на моей спине... И тяжёлый морок покинул меня. Поднявшись на ноги, я подошёл к ведру с водой, промыл разбитые губы и приложил мокрую тряпицу к пульсирующему синяку на скуле. Я понял, что мне необходимо с кем-то поговорить о случившемся. Мне нужны были объяснения, и за ними я решил пойти к Лину. Его высокую фигуру я заметил на тёмной аллее среди деревьев. В своих белых одеяниях Лин был похож на лучик, оторвавшийся от луны и спустившийся на землю, чтобы осветить путь. Я тут же кинулся к нему через кусты, но остановился на полдороге. Лин был не один. Его сопровождала лаумэ Чи. Она шла рядом с лаукэ и они о чём-то тихо разговаривали. – … нужно быть очень осторожными, – услышал я тихий голос Лина. – И, конечно, я помогу тебе в этом деле. – Ты очень добр, Лин, – ответила ему Чи, – но ты же понимаешь, что помогать нам – это большой риск. – А для чего нам дана эта жизнь? – улыбнулся ей лаукэ. – Чтобы ждать смерти? – Спасибо, Лин, – Чи остановилась и замерла перед лаукэ в низком поклоне. – Обещай, что вы с Яо будете беречь друг друга, – поклонился в ответ Лин, – и своего первенца назовёте моим именем. Поняв, что разговор у них серьёзный, я решил не мешать. Сказать по правде, я даже не представлял, о чём именно хочу спросить лаукэ. Мысли в моей голове были похожи на спутанный клубок ниток: за какой конец не тяни, расплести его невозможно. Вернувшись в свою комнату, я улёгся на циновку и, уставившись в потолок, попытался рассуждать о произошедшем остывшим разумом. Я не сомневался, что у меня есть чувства к Чха. Воспоминания о нём согревали мою душу, я с нетерпением ждал новой встречи с ним. Сегодня, увидев его, я готов был приникнуть к этим губам поцелуем, но о том, чтобы трогать его между ног, у меня даже мысли не возникло. Что касается Чау Бо, то с ним было всё в точности наоборот. Я не чувствовал к нему нежности, но это странное желание трогать его голое тело, срывая мольбы о продолжении ласк, меня беспокоило. Постепенно вопрос, который можно было задать Лину, сформировался, и я забылся тяжёлым сном. Весь следующий день я, как мог, избегал встречи с Чау Бо. Дождавшись, пока он уйдёт завтракать с матерью, я быстро поменял бельё на его кровати и отнёс вместе с грязной одеждой прачкам. Потом помыл полы, протёр пыль в спальне хозяина и, наконец закончив с уборкой, убежал, стараясь обойти места, где мог его встретить. Первым делом я пошёл в массажный дом. Подойдя к дверям комнаты лаукэ, я остановился и задумался, вспомнив странный разговор, который слышал вчера в аллее. Решив, что не стоит говорить Лину о том, что подслушал, я уверенно постучался и, услышав приглашение войти, шагнул в комнату. Лин стоял у окна, задумчиво глядя на зелёные листья дерева, которое тянулось к нему ветвями, и крутил в руке небольшую шкатулку. Я знал, что в ней. Век лаукэ и лаумэ недолог. И чтобы в будущем, когда спрос на их услуги иссякнет, их не продали в дешёвый публичный дом на потеху солдатам, они откладывали деньги на выкуп. Это был единственный способ стать потом свободными. Деньги они получали от благодарных клиентов и бережно хранили в потайных местах, именно в таких коробках. – Ты пришёл заняться танцами? – спросил у меня Лин, откладывая коробку в сторону. По звуку, который она издала, я понял, что шкатулка пуста, но не придал этому значения. – Нет, шицунэ, – покачал я головой, принимая от Лина приглашение присесть, – мне нужно с тобой поговорить. – Это хорошо, – ответил мне Лин, садясь рядом, – сегодня для меня непростой день и танцевать мне вовсе не хочется. А вот разговор с хорошим другом мне не повредит. – Я буду откровенен с тобой, шицунэ, – начал я уверенно. – В моей жизни есть два человека, к которым я испытываю некие чувства. К одному из них я питаю нежность, граничащую с обожанием. С самого детства он для меня – мой собственный бог, на которого я молюсь. – Так, – кивнул Лин, – а что второй человек? – Рядом с ним я чувствую тревогу, – ответил я, – боюсь его гнева и его внезапных приступов нежности. Но несмотря на это я… я весь дрожу, глядя, как он переодевается. А недавно я имел неосторожность потрогать его и… – И? – удивленно поднял брови Лин. – И у меня от воспоминаний об этом до сих пор болит низ живота, – признался я. – Так что ты хочешь узнать? – спросил лаукэ. – Что из этого есть любовь, шицунэ? – выдохнул я. – Непростой вопрос, ламин, – покачал головой Лин. – В первом случае ты выдумал себе бога и молишься ему. Обожание – это не любовь, а скорее привязанность, которую ты испытываешь. А второе… это страсть, мой мальчик. Она тревожит твоё тело. Но любовью её тоже назвать нельзя. Только два этих чувства вместе – страсть и обожание – и есть то, что люди называют любовью. Я ещё что-то хотел спросить у Лина, но в этот момент из открытого окна его комнаты раздался сердитый голос Чау Бо. – Я так и знал, что найду тебя тут! Ты снова отлыниваешь от работы? – Нет, господин… – сжался я и закрыл лицо руками. – Тогда идём в амбар, – ответил хозяин, – сегодня приезжает первый помощник главы клана Белого дракона, и нам нужно выбрать продукты для ужина в его честь. Или ты думаешь, что я буду сам лазить по грязным мешкам и искать самые лучшие овощи и фрукты? – с этими словами фигура Чау Бо исчезла, и я расслабленно выдохнул. – Ах вот откуда на твоём лице ссадины, – вздохнул лаукэ, провожая меня до дверей. – Да, – не стал врать я и, поклонившись Лину, вышел из его комнаты. Я шёл за Чау Бо по тропинке в сторону амбара и дрожал от страха. Я не знал, как долго стоял под окном хозяин и сколько мог услышать, но точно знал, что даже часть разговора приведет его в ярость. Но Чау Бо молчал. Он не сказал мне ни слова, когда я выбирал овощи. Молчал, пока я подавал ему из глубокого погреба бутыли с вином. Молчал, когда я ловил в курятнике самую большую курицу. И это молчание меня пугало больше, чем сотни ударов палками. Оставив продукты на кухне и дав распоряжение поварам, Чау Бо кивнул мне, чтобы я следовал за ним, и привёл в свою комнату. Крепко закрыв за спиной двери, он сел на свою кровать и, смерив меня взглядом, впервые за день заговорил. – Как я помню, Лин учит тебя танцевать? – спросил он. – Да, господин, – смиренно опустил я голову. – Тогда покажи мне, чему он тебя обучил, – усмехнулся Чау Бо. – Ведь он занимался с тобой с самого детства и ты его боготворишь? Услышав эти слова, я вздрогнул всем телом. Чау Бо слышал весь наш разговор, но к счастью, решил, что я говорил о Лине. Но больше меня волновало – понял ли он, что дальше речь шла именно о нём?